Whatsapp
и
Telegram
!
Статьи Аудио Видео Фото Блоги Магазин
English עברית Deutsch
«Если он купил книги на деньги, предназначенные для милостыни, он должен внимательно следить за тем, чтобы постоянно одалживать их другим, если не учится по ним сам — в этом случае ему принадлежит преимущественное право пользования ими.»Кицур Шульхан Арух, законы милостыни
История спасения еврейского ребенка в годы Катастрофы

Мы продолжаем рассказывать о тех людях, которые в годы Катастрофы, рискуя жизнью, спасали евреев от гибели. Удивительно, что в те бесчеловечные годы, когда одни сотрудничали с фашистами, другие — молчали, были и те, которые оставались людьми, несмотря ни на что. Это великие люди, Праведники народов мира. Об одной из таких праведниц по имени Нель Костер рассказывает спасенная ею девочка — рабанит Ривка Левисон.

Петля затягивалась…

Почему я рассказываю свою историю? Сказано в Торе: «помни, не забывай, что сделал тебе Амалек». И я помню, хотя во время Катастрофы я не знала, что идет война, я ничего не боялась, я ни дня не голодала, ни в чём не нуждалась. Что было бы со мной, если бы не тетя Нель? Я не знаю…

Мои родители были религиозными людьми, мы жили в Амстердаме. На площади напротив нашего дома стояли три прекрасные большие синагоги. В одной из них моим родителям ставили хупу.

Когда началась война, нас было трое детей: Йосеф, Шломо и я — младшая. Мои родители были сионистами, поэтому назвали нас еврейскими именами — что вовсе не было принято в ту пору в Голландии. Меня назвали Ривкой в честь бабушки. У папы была небольшая фабрика эссенций, которую он построил своими руками. Мама была воспитателем детского сада.

Благоденствие евреев в Голландии закончилось утром 10 мая 1940-го года, когда Германия вторглась в Нидерланды, и через пять дней голландская армия сдалась. Отец предпринял попытку вывезти нас в Англию. Он посадил в машину маму, обеих моих бабушек (дедушек к тому времени уже не было в живых), нас — троих детей, — и попробовал добраться до портового города Эймёйден — но все пути были отрезаны, и нам пришлось вернуться.

Жизнь как будто продолжалась: папа продолжал работать, старший брат учился в школе — но петля на шее евреев затягивалась всё туже: закрылись еврейские газеты, евреи были уволены из государственных учреждений. А в феврале 1941-го года молодые голландские нацисты устроили погром в еврейском квартале. Евреи вышли на защиту своих семей, в результате чего один из нацистов был ранен, другой — убит. В отместку за это 400 еврейских мужчин были окружены на площади, арестованы и отправлены в концлагеря, откуда не вернулись никогда.

К маю 1942-го все евреи уже ходили с желтыми звездами на одежде. В длинном списке мер против евреев был такой: все магазины и все частные бизнесы переходят во владение немцев. Мой отец фиктивно продал свою фабрику знакомому голландцу Фан дер Линдену. Этот честный и достойный человек продержал в своем владении фабрику до конца войны, а потом вернул ее папе.

Эшелоны в Освенцим

Чтобы выудить у евреев все деньги без остатка, власти объявили, что взамен на крупные суммы и драгоценности можно получить шпер — что-то вроде охранной грамоты, которая гарантировала еврею неприкосновенность. Мой отец тоже купил шпер. Но все это было одной большой ложью, потому что каждые несколько месяцев шпер объявлялся недействительным и нужно было покупать новый.

Евреев Амстердама начали отправлять в нидерландские лагеря Вугхт и Вестерборк, а оттуда — в лагеря смерти: Освенцим и Собибор. В 1943-м году эшелоны на Восток отправлялись почти каждый вторник. Так фашистские власти «избавили» Голландию от 100 тысяч голландских евреев…

В один день пришел и наш черед. За нами пришел офицер, чтобы сопровождать нас на вокзал. Он подвел нас к платформе и велел войти в вагон — это был деревянный вагон для перевозки скота. Мама рассказывала, что вагон был пуст — там сидела только какая-то одна женщина в углу. Мама вместе с нами, детьми, поднялась в вагон, а папа, который еще был на платформе, подождал, когда немец, сопровождавший нас, уйдет, и крикнул:

— Линсе, бери всех детей и спускайся сейчас же сюда!

Женщина, которая сидела в углу, сказала маме:

— Не стоит вам сейчас выходить, а то не останется сидячих мест, придется вам тогда стоять всю дорогу…

— Если мой муж зовет меня, я иду! — ответила мама и выбралась из злосчастного вагона.

Папа повел братьев и маму со мной на руках нас к концу платформы, и там мы спрятались за будкой. Поезд тем временем наполнялся людьми. В какой-то момент нас обнаружил какой-то военный:

— Что вы здесь делаете?

Папа сказал:

— У меня есть шпер.

Взглянув на документ, немец велел отцу пойти в офис. На наше счастье, папин документ там посчитали действительным и отпустили нас домой.

Прошло сколько-то времени — и накануне Рош аШана 1943-го года за нами снова пришли. Мама, зная, что немцы очень боятся заразных болезней, заранее все продумала и подготовила тазик с лизолом — это такая дезинфицирующая буро-коричневая маслянистая жидкость с резким запахом. Было семь утра. Мы еще были наверху, в детской спальне. К тому времени нас, детей, было уже четверо — родилась моя младшая сестренка Элишева, которой было несколько месяцев. Когда в дверь постучали, мама изобразила заботу и радушие:

— Пожалуйста, проходите. Только у малышки скарлатина… Вот, помойте быстрее руки лизолом, чтобы не заразиться.

Этот тазик нас спас — немец поспешил поскорее покинуть «заразный» дом.

Тётя Нель

Родители понимали, что играют с огнем, и уже все способы избежать депортации самостоятельно исчерпаны — и папа связался с подпольщиками, чтобы передать нас, детей, в нееврейские семьи. А перед этим к нам домой пришел доктор и сделал каждому подкожный укол капелькой чернил. По этой синей точке родители надеялись узнать нас, если и когда нам предстоит увидеться вновь… И действительно, моя сестра нашлась после войны благодаря этой метке.

В те годы чудесным словом, которое спасало евреев и давало им надежду, было — «адрес». «Адрес» — это значило, что по этому адресу живет семья голландцев — праведников, готовых, рискуя своей жизнью и жизнью своих близких, прятать у себя евреев.

Однажды утром за мной пришла работница с папиной фабрики, участница подполья — Лище Крёт. Мне тогда было три с половиной года. Пришли и за Йоси, и за Шломо, и за Элишевой — в течение часа родители раздали всех нас — своих четверых детей. Они не знали, что ждет нас, не знали, что ждет их самих — и все же не теряли мужества сами и учили нас:

— Ни в коем случае нельзя плакать.

Да, чтобы не вызывать подозрений, я должна была вести себя так, будто кузина берет меня на прогулку в парк или к бабушке — обычное дело, никаких расставаний и слёз.

Лище отвезла меня на поезде на юг страны, в городок под названием Хохфейн, и там передала меня г-ну Фан Алдрену, руководителю подполья. В тот же день я познакомилась со своей спасительницей — танте Нель, тётей Нель, Нель Костер, в доме которой я прожила два прекрасных, полных любви и заботы, года.

Возьмите сейчас трехлетнего ребенка, отправьте его на поезде с одним чужим человеком и поселите его в доме других чужих людей. Он будет кричать, плакать, устроит истерику, будет звать папу и маму… Я не помню, чтобы я плакала. Я даже не помню, чтобы мне было грустно.

— Как тебя зовут? — спросила меня тетя Нель.

— Ривка. Ривка Флейсхауэр.

— Нет. Тебя зовут Рики Фессар.

Не помню, сколько времени мне пришлось привыкать к новому имени — может быть, несколько дней, а может быть — несколько недель. Но так или иначе, я забыла свое настоящее имя и стала Рики Фессар.

Тетя Нель была одинокой сорокалетней женщиной. Она жила в квартире, унаследованной от родителей и принадлежала к реформистской протестантской церкви. Все ее знакомые из церкви были Б-гобоязненные, добрые, честные люди.

Подполье снабдило каждого ребенка поддельным свидетельством, в котором указывалось, что он сирота из Роттердама — города, который немцы разбомбили вначале вторжения. Этот документ позволил не прятать меня в тайной комнате или на чердаке — я жила у тети Нель открыто, как у приемной матери.

Другое чудо, которое со мной произошло, — это то, что наши соседи почему-то не донесли на тетю Нель, хотя и сотрудничали с немцами и знали, что я еврейка.

Тетя брала меня каждое воскресенье в церковь. А каждый вечер перед сном мы молились. Я помню слова этой молитвы на голландском до сих пор: «Я иду спать, я устала. Я закрываю глаза. Пожалуйста, Вс-вышний, охраняй меня всю ночь…»

Тетя Нель была просто счастлива, что вдруг в ее одинокой жизни появилась маленькая девочка — почти дочка. И на самом деле, она эти два года была мне мамой во всех отношениях.

Снова стала еврейкой

Однажды, это было 5-го мая 1945-го года, на нашей улице появились канадские танки. Помню, как все люди, которые до тех пор прятались в разных тайниках, вышли на улицы и кричали, и пели, и танцевали. Меня тогда посадили на танк и сфотографировали.

Через несколько дней мои родители, которые эти два года прятались в Амстердаме, сели на велосипеды и поехали по «адресам» — искать своих розданных два года назад детей. Много сотен километров им пришлось проехать…

Однажды в нашу дверь постучались, и тетя Нель пошла открывать. Когда она увидела мужчину и женщину за дверью, она сразу догадалась, что это, скорее всего, мои родители. Не помню, о чем тетя говорила с этими двумя незнакомцами. Помню только, что я пряталась за тётиной юбкой и с опаской наблюдала за чужими людьми.

В тот раз меня эти «чужие» не забрали. Они оставили меня у тети Нель еще на полгода, пока не нашли квартиру. В одном из писем, которые папа писал тете Нель в эти месяцы, он спрашивал: «Сколько мы должны вам? Назовите любую сумму, мы вам заплатим». А тетя Нель отвечала: «Мне ничего не нужно. Я счастлива вашим счастьем. Я благодарю Б-га за то, что Он услышал мои молитвы и оставил вас в живых…» Все эти письма хранятся у меня до сих пор.

Папа и мама получили квартиру и написали моей спасительнице, что готовы меня забрать. Тетя Нель ходила как в воду опущенная, а я все утешала ее:

— Не грусти, тетя, это я должна грустить, а не ты: я не хочу уезжать от тебя…

Б-г наделил меня очень устойчивой и гибкой психикой. Я, конечно, погрустила, но мне не было сложно: ни уехать от любимой тети Нель, ни заново приспособиться к новой жизни с незнакомыми родителями, братьями и сестренкой. Я постепенно привыкла к новым правилам: омывать руки, читать биркат а-мазон после трапезы. Наверно, я была слишком мала, чтобы понимать разницу между субботой и воскресеньем. Я постепенно забыла церковь, воскресные службы — и снова стала еврейкой.

«Что-то хорошее для Б-га»

Но тетю Нель я не забыла. Она каждую неделю посылала мне открытки, и за годы моя коллекция открыток стала занимать несколько коробок.

После Катастрофы я спросила тетю Нель:

— Почему ты это сделала? Ведь это было очень опасно!..

Она ответила просто:

— Я знаю из Библии, что Б-г любит еврейский народ, и я хотела сделать что-то хорошее для Б-га.

Перед нашим расставанием тетя Нель отрезала у меня локон и много лет хранила его под задней крышкой своих наручных часов. После смерти тёти Нель я получила эти часы с локоном — по завещанию…

Я уже много лет живу в Израиле. Здесь я познакомилась со своим будущим мужем, Йеудой Левисоном, он тоже из Голландии. У нас, слава Б-гу, восемь детей, и мы уже поженили многих из наших внуков. И все благодаря тете Нель — и благодаря спасителю моего мужа, который тоже, как оказалось, два года воспитывался в голландской семье.

Вам покажется, что два года быть родителем еврейского ребенка и подвергать себя риску — это не так уж драматично? Но ведь в каждом году 12 месяцев, в каждом месяце — четыре недели, в каждой неделе — семь дней, в каждом дне — 24 часа, в каждом часе — 60 минут, в каждой минуте — 60 секунд. Остановитесь и задумайтесь: каждую из этих секунд тетя Нель рисковала своей жизнью. Я-то была маленькой и ничего не понимала, но те, кто нас прятал, понимали всё — и продолжали идти по выбранному ими пути, несмотря на страх.

Никакого сомнения, что нацисты убили бы наших спасителей вместе с нами, если бы поймали их. Чем дольше я живу на свете, тем больше меня поражает это величие простых людей, настоящих Праведников. Смогла бы я сделать на их месте то же самое? Смог бы я? Каждый должен спросить себя…


Сгула — это слово святого языка лучше всего перевести как «достояние», нечто особенное, уникальное и драгоценное, что у кого-то имеется; сокровище Читать дальше