Статьи Аудио Видео Фото Блоги Магазин
English עברית Deutsch
Девушка решила во что бы то ни стало поститься в самый святой день еврейского календаря. Она выдержала побои и издевательства нацистов.

Дочь Рахели рассказывает.

Сколько себя помню, в Йом Кипур и 21-ого января мама не ела — постилась. Придя с работы, ложилась, дожидалась света первой звезды и закуривала. Маме не курить было значительно тяжелей, чем не есть. Из года в год, в Йом Кипур и 21-го января, мама говорила на идиш: их фаст — я пощусь.

Мне было лет двенадцать, когда я решила вместе с мамой не кушать и не пить. Накануне 21-го января я объявила, что тоже буду «фастать». Закурив сигарету, мама на одном дыхании выдала: «Ты уже достаточно взрослая, и должна знать, почему я не ем. 21 января 1945 года мы, восемь девочек, сбежали из концлагеря Штуттгоф. Это — день моего спасения. Твоя бабушка и твоя тётя, которой было, столько, сколько тебе сегодня, там погибли».

К тому времени я уже знала о погибших родных: дедушках, бабушках, мамином брате Хонче и маминой сестричке — маленькой умнице Микале. Интуитивно поняла, что не стоит ворошить прошлое. И больше ничего не спрашивала. Следующий день запомнился мне очень хорошо. На душе было тяжело, и я впервые задумалась: как мама выжила, как смогла вытерпеть, выстоять и не сломаться?

Вечером, когда родители вернулись с работы и мама закурила, я, как бы невзначай, спросила, почему мама не ест в Йом Кипур, ведь наша семья не придерживалась религиозных предписаний. Ответ был краткий: «Ты ещё маленькая, расскажу, когда подрастешь».

— Странно, подумала я, для одного «фаста» я — большая, а для другого — маленькая.

Я так и «не доросла». Мама не успела или не смогла рассказать, что произошло в Йом Кипур 1944 года. Рассказала мне эту историю лишь пару лет тому назад здесь, в Израиле, моя близкая подруга из Вильнюса, Кармела Райз. Я знала, что мама относилась к Кармеле и её мужу Зееву с очень большой любовью и уважением. Тяжелейшая борьба «отказников» за право жить в Израиле не подкосила, а, наоборот, с годами укрепляла их веру и силу. Мама, пройдя через нечеловеческие утраты и лишения, нашла в лице Кармелы и Зеева людей, которым можно было открыться, рассказать то, о чем тяжело и больно говорить, о чём невозможно рассказать детям. Вот её рассказ.

Рассказ Рахели Савич-Левикене.

Она с матерью и младшей сестрёнкой продержались в Шяуляйском гетто три страшных года, до того, как в июле 1944-ого гетто окончило своё существование. Стариков, детей, слабых и больных расстреляли. Женщин погнали в лагерь смерти Штуттгоф, а мужчин — в Дахау. При первой же селекции её мать и младшая сестра были отправлены в газовую камеру. Рахель осталась одна…

В их бараке было сорок девушек моложе девятнадцати лет. Одна из них, черноглазая красавица Ривка, была дочерью раввина. Единственная из всех обитательниц барака, она была замужем. Её муж попал в другой лагерь. Измученных и истощённых девушек ежедневно гоняли на лесоповал.

Однажды Ривка объявила всему бараку: «Завтра Йом Кипур. Кто будет поститься, останется в живых».

Из сорока девушек только восемь решились поститься, в их числе и она, Рахель.

В бараке была доносчица. Она добровольно согласилась на должность «капо», чтобы её матери, единственной сорокалетней женщине, оставшейся к тому времени в живых, позволили находиться вместе с ней. Она донесла немцам, что некоторые девушки собираются поститься в Йом Кипур.

Назавтра ни одна из восьми не притронулась ни к утренней баланде, ни к драгоценному кусочку хлеба. Их погнали на работу в лес. Туда-то и приехала машина с группой немцев. Неслыханное дело — они привезли еду!

Немцы построили девушек в шеренгу и приказали выйти вперёд тем, кто постился. Восемь девушек шагнули вперёд. Каждой поднесли еду и приказали есть. Девушки не шелохнулись. Эсэсовец протянул Рахели ломоть хлеба с маргарином и джемом — невероятная роскошь по тем временам.

Ешь! — приказал немец.

Нет! — отрицательно помотала головой Рахель.

Последовал страшный удар. Она упала, потеряв сознание. Её продолжали бить сапогами по голове, по лицу…

Очнулась она не скоро. С трудом открыла глаза и увидела, что девушки строятся, чтобы уходить в лагерь. Окровавленный рот был полон выбитых зубов, переломаны рёбра, разбита голова… Она закрыла глаза и решила не вставать. Пусть охранник пристрелит её и кончатся её мучения.

Но ей было восемнадцать. И небо было такое голубое, сквозь ветви проникали солнечные лучи, пели птицы и терпко пахло хвоей…

Нет, надо встать и жить! И она поползла, а потом, шатаясь, встала и присоединилась к строю. Девушки спрятали её за своими спинами и помогли дойти до лагеря. Остальные семь были не в лучшем состоянии, но все остались живы! Так прошёл Йом Кипур.

Когда они немного пришли в себя, та же Ривка собрала только тех, кто постился, и сказала:

«Фронт приближается. Слышите канонаду? Как только начнут бомбить лагерь, мы немедленно бежим в лес».

С этого момента все восемь девушек старались держаться вместе.

Действительно, вскоре начался артобстрел. Снаряды стали падать на территорию лагеря.

— «Бежим!» — подала сигнал Ривка. Это было 21 января.

Под прикрытием дыма от очередного снаряда девушки бросились к порванной колючей проволоке. Вдруг они заметили, что за ними бежит «капо» вместе со своей матерью.

— «Стойте! Если вы не возьмёте нас с собой, я задержу вас!» — кричала она. Пришлось взять и этих двоих.

Сейчас трудно представить, как эти истощённые и измученные непосильной работой девушки бежали по лесу. За ними послали погоню, но начался новый артобстрел, и немцам стало не до нас. 25 января немцы начали «эвакуацию» заключённых, расстреляв по дороге 3 тыс. еврейских узников.

Беглянки совсем ослабели от голода. У «капо» с матерью был с собой мешок с едой, и они ели тайком, ни с кем не делясь.

Как и обещала Ривка, все восемь постившихся в Йом Кипур девушек, выжили (и с ними даже «капо» с матерью). Все они, кроме Рахели, приехали в Израиль. Ривка встретилась тут со своим мужем, который тоже чудом спасся из лагеря.

Дочь Рахели продолжает.

Годы спустя мама посетила Израиль, и все они вновь встретились — восемь героических девочек. О том, как они убегали, мама мне рассказала сама. Прятались в каком-то сарае, подальше от немцев и польских крестьян. Нет ни еды, ни воды, только лёд, который лизать невозможно — язык примерзает.

Последние силы ушли на побег, а спасение, возможно, совсем рядом. Через какое-то время мама выползла посмотреть, почему стало тихо, нет канонады и бомбежек. Голод притуплял чувство страха, опухшее тело уже ничего не требовало, лишь покоя и сна…

И вдруг она увидела русского солдата. Она кинулась к нему, стала обнимать, рыдать, с трудом понимая, что это не сон, а явь! Беглянок поместили в избе, начали лечить и отогревать. Мама говорила, что относились к ним с огромной теплотой и нежностью.

Еле живые, они должны были принять решение, как и где жить дальше. Девочки решили не возвращаться в Литву. Еврейская Литва уничтожена, идти надо на Запад, в Палестину. Все так решили, кроме моей мамы. У неё теплилась надежда, что старшие братья спаслись. (Всю жизнь она надеялась на чудо, что Микале жива, искала ее.)

Чуть окрепнув, девочки нехотя расстались — мама пошла на Восток, а семеро — на Запад. Одна она брела в сторону «дома». По дороге заходила в какие-то пункты, где вывешивали списки выживших евреев, где можно было поесть и что-то узнать. Какой-то равин сказал ей на идиш:

«Куда ты идешь, девочка? Там все сгорело! Пока не поздно, беги на запад».

На границе ее остановили и стали допрашивать. Русский язык мама почти не знала, а СМЕРШники «матерились». Мама не понимала значения слов, и когда ей объяснили, была в ужасе: как после такой страшной войны можно «ТАК ГОВОРИТЬ О МАТЕРИ».

Ее отпустили. Через несколько месяцев мама добралась до Вильнюса. Старшие братья и их семьи выжили, и она встретилась с ними в Вильнюсе.

Через 40 лет, побывав в Израиле, мама встретилась с девочками, с которыми бежала из Штуттгофа.

Я родилась 10 лет спустя после начала войны, после начала катастрофы Литовского еврейства. Родители мои познакомились после войны. Двое молодых людей, потерявших родных, близких друзей, у которых отобрали не только молодость, но и частично — жизнь, встретились, полюбили друг друга, поженились, глубоко запрятав то страшное, что «осталось» там, на войне.

В послевоенной Советской Литве евреям было «позволено» ехать на «Кейверовес» («кевер»-могила). Это было нелегально, но КГБ «закрывало глаза». Осенью, перед Йом Кипур, выходцы семей, до войны проживавших в пределах нескольких близлежащих местечек, заказывали небольшой автобус, и в течение одного дня объезжали ямы, опушки леса, где были убиты их родные и близкие. (Вся Литва усыпана этими могилами. «Братья — литовцы» усердно расстреливали ненавистных им «жидов»). В местах захоронения молились, говорили Кадиш, поливали землю слезами и ехали дальше.

Мама никогда не ездила ни в Шяуляй, ни в тот лес, где расстреляли её отца Шолом-Алтера. Это даже не обсуждалось. На «кейверовес» как бы был наложен запрет: никаких посещений, никаких слез, никаких молитв… Все — внутри…

Дочь Рахели продолжает далее.

Меня всегда тянуло туда, где погибли и лежат мои предки. Мои слезы должны быть пролиты «там». Мне надо поехать на «Кейверовес». Мамы давно нет. Не успев состариться, она умерла в Вильнюсе от последствий пережитого в войну.

Начали с Литвы, приехали с мужем в Шяуляй. Еле заметный камень на месте, где был вход в гетто. Вокруг новостройки. Спрашиваю у прохожих, на рынке обхожу ряды, спрашивая у старушек, где тут было гетто? Спрашиваю по-литовски, где тут евреев расстреливали, никто не знает. Очевидно, у всех «потеря памяти»…

В архивах никакие документы не показали. Из Шяуляй поехали в Кужяй, где расстреляли деда. Ему было 50 лет… Там памятник, проросшие лесом ямы. Зажгли свечи, муж сказал Кадиш. Брожу среди ям, поросших травой, и даже слез нет. Скорбь, печаль и обида одновременно охватывают меня. Я решаю ехать дальше, в Штуттгоф .

Осенью 2015 года мы с мужем поехали в Польшу, в Штуттгоф. Без предварительных запросов, проверив лишь часы работы музея. Я не питала надежд найти какие-то документы, помня, как «тепло» мне ответили в Литве. Но хотя бы увижу это место своими глазами.

Прибалтийская осень, шелест листвы, тишина… Проходим через ворота. Ужас, страх охватывает меня. Вокруг реставрированные постройки и все чисто прибрано, тропинки без соринки. Заходим в архив. Какая-то девушка очень приветливо спрашивает, записались ли заранее. Объясняю, что приехали из Израиля и никаких встреч не назначали. А про себя подумала, что сейчас все кончится, не начавшись.

«Не страшно! Что Вас привело к нам?» — спрашивает меня девушка.

И я быстро-быстро на ломаном польском рассказываю, что во время войны тут находились моя мама, бабушка и тётя. Что их пригнали из Литвы, что маме удалось спастись, а моя бабушка и тетя погибли.

«Запиши их данные, и мы проверим в архиве».

«Как долго надо будет ждать?» — спрашиваю. Наверное, в лучшем случае скажут, что ответ пришлют через пару месяцев.

«Посидите тут, мы сейчас проверим».

Через двадцать минут девушка вернулась, держа в руках амбарную книгу-«гроссбух».

«Посмотрите, есть ли среди этих записей ваши родные.»

Не веря и не понимая, что происходит, хватаю тетрадь и листаю. Нахожу букву S и вижу три записи, три строчки одна за другой:

SAVITCH-JOFFE REVEKA

SAVITCH RACHI,

SAVITCH MIRIAM

«Да-да, это мои!» — простонала я. Казалось, что говорю, но слёзы перекрыли и дыхание, и глаза…

«Сядьте!» — предложила мне девушка.

«Вот папки, в них должны быть данные о ваших родных».

Она протянула три тонкие папки, завязанные ленточкой. Я открыла одну, не веря своим глазам, вторую, третью… В каждой из папок лежал один тонкий лист — анкета. Все строчки заполнены. Всё досконально записано: фамилия, имя, год и место рождения, когда загнали в гетто, когда ликвидировали гетто, каким путём прибыли в концлагерь. А внизу подпись заключённого.

Я узнала мамину подпись. Как мне дорога каждая буковка! Первый и последний раз встретилась с подписями тети и бабушки. Графа «Цвет глаз», в анкете Микале написано «blinde» (слепая). Меня как током пробило: всплыли мамины слова, что Микале плохо видела. Год рождения, все три неправильные: бабушка моложе своих лет, Микале — старше, ясно, почему. Я вижу эти записи, и мне кажется, что они тут, рядом. Наконец, я к ним пришла. Сквозь каждую буковку мне хочется прижаться, обнять и защитить их. Я намного старше, сильнее, чем они в августе 1944 года. Явь и прошлое переплелись в одно целое. В «гроссбухе» в строке «Уничтожены» у всех троих прочерк. Служащая объясняет мне, что значит, их не сожгли и не отправили в Освенцим. Мама спаслась, но Микале и бабушка — нет.

Мы вышли и сквозь ворота пошли по территории лагеря. Зашли во все бараки, нашли остатки бараков для «жидовок» — бараки, построенные для еврейских женщин из Прибалтики. За стеклом гора обуви. Какая из них моей бабушки? Сегодня запросто это можно узнать, надо лишь взять моё ДНК и поискать среди тысячи пар обуви, находящейся за стеклом. Бабушка, которая не знала своих внуков, и я, в детстве не познавшая любви ни дедушки, ни бабушки.

Ходили-бродили, накрапывал дождик. Вдали из высокой трубы шёл дым. Страшная ассоциация. Натыкаемся на огород с грядками. Вдруг всплыл мамин рассказ про то, как девочек гнали копать картошку, убивая на месте, если кто-то пытался «украсть» картофелину…

Музей закрывался, пора покидать это страшное место.

Приехав домой в Израиль, я вдруг решила посмотреть, на какое число по Светскому календарю выпал Судный День в 1944 году. Это было 27.09 1944 года.

71 год спустя я приехала на «Кейверовес» в Штуттгоф. Это было 27.09.2015 года.

Из года в год накануне 21-го января и Судного Дня, зажигая Поминальную Свечу, я благодарю Всевышнего, что помог выжить моей Маме Рахили Савич-Левикене. ז"ל

Д-р Римма Рохман, дочь Рахели, Иерусалим.

Подготовила к печати Кармела Райз

На рисунке - Рахель в концлагере Штуттгоф, укутанная в тряпки против мороза


Недельная глава «Лех Леха» начинается с того, что Всевышний приказывает нашему праотцу Аврааму оставить родину и пойти в Кнаан («И сказал Г‑сподь Авраму: иди из земли твоей…»). Читать дальше

Десять знаков того, что Авраам достиг уровня разумной души

Дон Ицхак бен-Иегуда Абарбанель,
из цикла «Избранные комментарии на недельную главу»

Уровень Авраама идеально соответствовал уровню разумной человеческой души. Подтверждением этому являются поступки праотца, упомянутые в Торе.

Мидраш рассказывает. Недельная глава Лех Леха 2

Рав Моше Вейсман,
из цикла «Мидраш рассказывает»

Сборник мидрашей о недельной главе Торы

Лот, дочери и сыновья. Недельная глава Лех Леха

р. Ури Калюжный

Лот не был праведником, мягко говоря. Он поселился в Сдоме, столице грешников. Почему же Всевышний решил спасти его от участи других горожан? И почему Лот так неадекватно повел себя после спасения?

Избранные комментарии на недельную главу «Лех Леха»

Рав Шимшон Рефаэль Гирш,
из цикла «Избранные комментарии на недельную главу»

Творец обещает Аврааму сделать его потомство «великим народом». Натуральный ход событий препятствует этому, чтобы народы мира поняли — евреи обязаны своим благополучием только лишь Всевышнему.