Статьи Аудио Видео Фото Блоги Магазин
English עברית Deutsch
Автобиографическая книга еврейского подростка из Польши. Издательство Швут Ами

В Челябинском городском военкомате меня заверили, что мне надо только доехать до небольшой станции под Москвой, там будет ждать польский офицер. И действительно, на пустынной платформе подмосковной станции я увидел лейтенанта, чья военная форма напоминала традиционную форму польских офицеров. Он сказал, что нам предстоит еще подождать — с ближайшими поездами должны прибыть и другие новобранцы.

Разглядывая лейтенанта, я снова и снова думал, насколько же раздавлена, унижена поверженная врагом Поль­ша: лейтенант держался тихо, скромно, на известный всем гонор польского офицерства и намека не было. Как смеялись мы в свое время, когда русские вступили в Ломжу, над их неуклюжей, не подогнанной по фигуре формой, но вот рядом со мной сидел польский лейтенант, и он был не в корсете, не в облегающем, без единой морщинки мундире, а в гимнастерке, висевшей на нем, словно на вешалке. Традиционная четырехугольная фуражка провисала, белый орел на кокарде подевал куда-то свои корону и крест и смотрел почему-то не на Запад, как всегда было принято, а прямо вперед. Короче, лейтенант был скорей похож на огородное пугало, нежели на офицера довоенных времен.

С каждым вновь прибывающим поездом наша группа постепенно увеличивалась. Наконец лейтенант построил нас, продрогших, одетых в одни лишь гимнастерки — а температура была не выше нуля по Цельсию, — и мы бодро зашагали за ним следом.

Мы углубились в лес. Снега было уже чуть не по пояс, но по неширокой, хорошо утоптанной просеке идти было легко. Довольно скоро показались ворота, у которых стоял часовой. Но в ворота мы не вошли.

— Это учебный лагерь чехословацкой армии под командованием генерала Свободы, — сказал наш лейтенант, и мы отправились дальше.

Еще через несколько километров мы вновь увидели контрольно-пропускной пункт, охраняемый часовым.

— И это тоже не мы, — опять сказал лейтенант. — Здесь румыны, формирование под командованием Владимиреску. В нем служат недавние военнопленные румынской армии, которая сражалась с русскими.

И только третий лагерь оказался нашим. Да и то что-то он скорей напоминал лагерь для военнопленных, потому что то и дело навстречу попадались люди в немецкой военной форме. Как выяснилось, это были поляки, которые не так давно тоже воевали на стороне Гитлера. Их сагитировали перейти в польскую армию Василевская и Берлинг, тем более что сделать это было не очень сложно: немцы явно проигрывали войну, и теперь гораздо выгодней было кричать «Да здравствует Сталин!», чем «Хайль Гитлер!»

Так уж совпало, что как раз в день нашего прибытия в лагере выступала сама Ванда Василевская. Обращаясь ко вчерашним военнопленным, она благодарила их за добровольное вступление в Войско Польское. Это, конечно, бы­ла совершеннейшая чушь: хороши добровольцы, да они по­просту предпочли сменить тюремную пайку и каторжный труд на армейское довольствие и реальную возможность в случае чего вновь переметнуться к немцам! И действительно, потом не один из них сумел перебежать через линию фронта или был застрелен при попытке сделать это.

Вряд ли Василевская не понимала, с кем имеет дело. Но ей надо было поднять дух этих людей, показать им, что в них верят, им доверяют.

— Скоро, очень скоро, — вкрадчивым голосом ворковала она перед микрофоном, — Германия будет разбита, и политики, лишившись армии, несомненно, подпишут акт о безоговорочной капитуляции. И вот тогда-то все народы Европы соберутся за столом переговоров, чтобы обсудить, как жить дальше. Кто ж тогда станет говорить от имени нашей Польши? Польские предатели в Лондоне? Или те, под чьим руководством наша страна в несколько дней рас­сыпалась в прах в тридцать девятом? Те самые полковники и генералы, которые, осрамив родину на весь мир, бежали, кинув солдат и командиров на произвол судьбы? Каждый знает: путь на Варшаву сегодня лежит через Смоленск и Минск. А потому, конечно же, наше место среди братьев-славян, рядом с великим русским народом! Всем известно, что маршал Сталин дал согласие на то, чтобы поляки сражались плечом к плечу с Красной Армией. Но что сделали наши изменники? Они увели польскую армию из Советского Союза в колонии Британской империи, ку­да-то в Азию! …Итак, я спрашиваю вас, солдаты: кто будет сражаться за нашу Польшу? И как же мы сможем надеяться, что нас тоже примут за общеевропейский стол переговоров, если мы в защиту собственной родины не сделаем ни единого выстрела?

Надо признать, несмотря на жуткий мороз, все стояли, не шелохнувшись, целиком захваченные ее речью. О некоторых вещах, про которые она говорила, я прежде и слыхом не слыхивал:

— Армия Крайова, по-прежнему находящаяся в подполье, полностью парализована и не способна к боевым действиям. Да, она вооружена лучше французских маки, югославских и греческих партизан. Но разве в бою все решает только оружие? Армия Крайова — это мыльный пузырь, и ее руководители тщетно пытаются обмануть мир фальшивыми коммюнике о героических сражениях и огромной подпольной борьбе. Мир прекрасно знает, что у Армии Крайовой было в свое время негласное соглашение с немецкими оккупантами о полном сотрудничестве в уничтожении польских евреев. Армия Крайова, по сути, служит немцам и не дает Армии Людовой, а также советским пар­тизанам вести настоящую войну с немцами, в частности, на железных дорогах, по которым через Польшу к фронту продолжают поступать немецкие военные грузы. Вам нужны доказательства предательской политики армии Крайовой? Пожалуйста! Президент Рузвельт прекратил постав­ки этим польским формированиям, и причина все та же — ему стало известно о сотрудничестве крайовцев с немцами! Наш великий поэт Юлиуш Словацкий сравнил нас ко­гда-то с павлином. К сожалению, из этого павлина сегодня повыдергивали все самые красивые перья. Так кто же поможет родной Польше возродиться? Никто, друзья мои, кроме нас! А потому пусть же будет крепкой дружба между польским и русским народами! И да здравствует лучший друг свободной Польши великий маршал Сталин!

Аудитория откликнулась бурными аплодисментами, выкриками «Да здравствует!» и «Браво!»

А я в этот миг вспомнил почему-то поляка, который еще в Ломже, когда нацисты заперли нас в кирхе, кричал: «Кто меня кормит, тот мне и хозяин!»

После отъезда Ванды Василевской весь наш лагерь разделился надвое: на одной стороне оказались бывшие солдаты немецкой армии, на другой — такие, как я, кто прибыл из разных уголков необъятной России. Несмотря на то, что на нас была не форма, пусть даже немецкая, а са­мое жалкое тряпье, мы еще не забыли, что такое честь, до­стоинство, гордость, и для нас сам факт службы немцам уже был актом жесточайшего предательства, прощения ко­торому быть не должно.

Я пробовал себе представить, как бы я вдруг оказался на службе у нацистов, и у меня это даже в голове не укладывалось. Такого быть не могло, потому что такого быть не могло никогда! Как можно стать в один строй с теми, кто является убийцей твоего собственного народа?!

Пока мы ожидали, когда же нас распределят по полкам, батальонам и ротам, появились несколько польских офицеров. Некоторые из них подались к «немцам», но большинство все-таки выбрало нашу сторону. Цель приезда офицеров была вполне определенной: они искали людей, которые смогли бы в будущем сформировать институт политработников польской армии.

С вооружением у Берлинга проблем не было. Советы готовы были предоставить ему лучшее в мире оружие и вполне в достаточном количестве. Не хватало другого — опытных боевых командиров, чтобы обучать и вести в бой новую армию. Кадровых польских офицеров практически не осталось: одни полегли еще в 1939-м, другие, попав к русским, пали от рук энкаведешников, третьи ушли с генералом Андерсом. Да если б удалось даже разыскать остатки польского офицерства, на что оно было годно сегодня? Выученное по образцам чуть не ХVIII века, оно понимало войну как эскадроны, скачущие туда-сюда и размахивающие саблями.

Пришлось вновь обратиться за помощью к русским. Их офицеры образовали костяк офицерского корпуса новой польской армии. Иные числились отныне польскими офицерами, иные — всего только консультантами, но и те, и другие долго еще носили советскую военную форму с советскими знаками различия и наградами. Конечно, среди новоявленных польских офицеров было немало поляков по национальности, а некоторые даже переиначили свои фамилии на польский лад. Но единственное, что всех их выдавало, так это неумение говорить по-польски.

Однако Берлинг, его помощники, а также кремлевские политики понимали, что население Польши, когда туда вступит наша армия, не очень-то обрадуется, увидев во главе родного войска советских. А потому для наиболее способных солдат срочно создавались командирские школы. Между тем в запасе были считанные месяцы. По всем расчетам именно столько времени оставалось немцам править Польшей. После этого туда должна была войти Советская Армия, а в ее авангарде — наша, которая и получит поддержку местного населения.

Нечего удивляться, что курс обучения в школах для завтрашних польских офицеров был ускоренным до предела — вместо 18 месяцев только три. Все полевые занятия были отменены. Курсантам говорили:

— Полевые занятия будут на фронте!

Во всем этом был свой смысл: и в том, чтобы в несколько месяцев подготовить тысячи командиров, и в том, чтобы они могли завоевать симпатии среди мирного населения Польши, и даже в том, чтобы частично учебу завершить непосредственно в бою. Загвоздка была только в одном: политические руководители требовались немедленно, ни о каких нескольких месяцах и речи быть не могло. Институт политруков — это тот же институт капелланов, которые в немалом количестве продолжали сидеть в сталинских лагерях. Но новой польской армии требовались не капелланы старой буржуазной армии, а именно политруки, комиссары, ведь создавалась она, в конце концов, на средства Советов, а следовательно, должна была полностью ко­пировать Советскую Армию.

Комиссары были мудрым изобретением Троцкого. Тогда, в 1918 году, они сыграли важнейшую роль в победе Красной Армии: с одной стороны, они воспитывали безграмотные солдатские массы, а с другой — приглядывали за не очень-то надежными бывшими царскими офицерами. Правда, тут возникали свои трудности: в военном деле ко­миссары, как правило, разбирались слабо и во всем полагались на единственный свой капитал — классовую сознательность. С тех пор институт политруков-комиссаров то отступал в Красной Армии на второй план, то вновь выдвигался на первый, но полностью от него никогда не отказывались. Армии требовалось единоначалие, а режиму — наушничество и верный помощник. Не случайно все последние советские лидеры были именно из комиссаров — и Булганин, и Хрущев, и Брежнев…

В новой польской армии внедряли тот же порядок, хотя и под другим названием. В каждом подразделении имел­ся офицер, который в зависимости от звания, начиная с лейтенанта и кончая полковником, назывался политическим офицером, офицером по культуре или по информации. Тут уж бывшие немецкие служаки были просто незаменимы, ведь нацисты уже приучили их к тому, что любой приказ свыше должен выполняться без разговоров и размышлений.

Впрочем, наше нарождающееся Войско Польское во всем было слепком с Красной Армии. Достаточно сказать, что командирами у нас обычно оказывались не те, кто больше знал, потому что им как людям, получившим образование в буржуазных условиях, советские мало доверяли, а дети бедноты, безграмотные, зато свои, пролетарии. Правда, та­кой подход имел и одно огромное, ни с чем не сравнимое преимущество: вчерашние подпаски, голь перекатная, даже став спустя многие годы полковниками, генералами и маршалами, помнили, кому они обязаны тем, что получили, и были преданы новой власти, а также стоящим за ней Сове­там до гробовой доски. Ну, а знания… Что ж, знания — дело наживное.

Бывшие «немецкие» поляки из кожи вон лезли, только бы попасть в офицерское училище. Во-первых, это был верный способ оттянуть отправку на фронт. Во-вторых, в немецкой армии, не будучи арийцами, об офицерском зва­нии они и мечтать не смели. Ну и, в-третьих, всякому было ясно: если уж получишь сейчас офицерские погоны, это на всю жизнь, потому что Красная Армия стала уже настолько сильной, что остановить ее не сможет ничто и целые страны будут плясать под кремлевскую дудку.

Вот только одного желания, пусть даже очень сильного, еще маловато. Незнакомые с советскими порядками, «не­мецкие» поляки, обращаясь с просьбой о зачислении в офицерское училище, врали, будто имеют высшее образование. Делали они это, памятуя, что в Польше всех выпускников высших учебных заведений зачисляли в офицерские училища автоматически. Но члены приемной комиссии, а там сидели в основном советские, прекрасно знали: в довоенной Польше высшее образование было платным, следовательно, университетский диплом могли получить только сынки богатеев, а такие командиры будущей рабоче-крестьянской польской армии не нужны. Ну, политическими руководителями они еще могли стать, не больше. Там ведь ни за что отвечать не надо: главное — говори солдатам, что тебе велели, а не станешь или сказанешь не то — пуля в затылок, и вся недолга.

Все бы хорошо, но только большинство «немецких» по­ляков почти не знало русского языка. Советских это совершенно не устраивало: как же они станут контролировать свой политический корпус, если не смогут понимать друг друга?

Короче говоря, я со всех сторон им подходил: в России живу с самого начала Отечественной войны, русским владею прилично и университетов, что называется, не кончал. Советский капитан довольно долго меня обрабатывал, пе­рескакивая в разговоре с польского на русский и обратно, и настойчиво уговаривал стать политофицером.

— Через пару недель присвоят капитана, — убеждал он, — а через годик, возможно, и полковника! Все, что требует­ся, — так это пройти двухнедельные курсы для политсостава.

Я не смог сдержать улыбку:

— А говорят, в армии только приказывают. Значит, врут? Вот вы же просите…

— Конечно, мы можем приказать служить там, где, как мы считаем, вы будете нужней. Но тут дело особое. Политруком можно стать, если только по-настоящему веришь в свое дело, если хочешь этого. Без идейной убежденности какой же может быть политрук?

— Про добровольный выбор это вы правильно сказали, — ответил я. — Так вот, я пошел в армию сам, и для то­го, чтобы воевать с врагом, а не говорить, как это важно.

— Да как вы не понимаете! Разве политрук не воюет, как все? И потом, почему вы говорите только о немцах? Надо ставить вопрос шире — дело не в нации, а в политической подоплеке. Надо бороться с фашизмом. А фашизм не только среди немцев. Взять хотя бы Армию Крайову. Да там окопались самые настоящие фашисты! Сидят и смотрят, как другие проливают кровь за Польшу. А другие — это Армия Людова. И пока АЛ взрывает мосты, уничтожает живую силу и технику врага, АК сотрудничает с немцами. АЛ принимает евреев в свои ряды, а АК продает их немцам. Для чего я все это вам рассказываю? Да чтобы вы поняли наконец: политруки нам необходимы, чтобы каждый боец четко видел, где враг, как бы этот враг ни маскировался.

Капитан был умен, знал, как и на чем меня купить. Едва речь зашла о евреях, проданных АКовцами немцам, я весь напрягся, как струна. Война была еще в самом разгаре, и трагедия еврейского народа во всем ее страшном масштабе не успела стать широко известной. Больше было слухов и неопределенных разговоров. Советская пресса хранила по поводу еврейской темы гробовое молчание. Конечно, я понимал, что евреям под немцами приходится тяжело, я сам был в Ломже в дни ее первой оккупации нацистами и видел, что это такое. Но чтобы немцы решились на варварское массовое истребление еврейского народа — в такое трудно было поверить.

— …Простите, пан капитан, — сказал я, — но я должен обдумать ваши слова. Если это, конечно, возможно.

— Да-да, пожалуйста, — с готовностью кивнул он. — Закончим нашу беседу завтра утром. …Но не надо называть меня паном, лучше — товарищем, идет?

Кому раньше могла прийти в голову мысль, что польского офицера солдаты смогут звать своим товарищем?

Да, мягко стелил этот капитан. Да только как я, еврей, имел право стать их политруком? У нас своя вера — вера Авраама, Ицхака, Яакова, Моше, и нам не нужна вера Маркса, Энгельса, Ленина и Сталина!

А вот что касается информации капитана о сотрудничестве поляков с немцами в истреблении евреев, в это мне поверить было нетрудно. Только дело тут совсем не в АК. И Армия Людова, если надо, пошла бы на то же самое, потому что ненависть к евреям поляки впитывали с молоком матери.

Нет, я решил наотрез отказаться от предложения капитана. В конце концов, я столько лет стремился воевать с нацистами, а не превратиться в пропагандистский рупор коммунистов. Но можно ли сказать: «Нет!»? Ведь это армия, а не дискуссионный клуб. Понадобится, и они просто-напросто мне прикажут.

Еще одну ночь я провел без сна. Уже под утро нашелся выход из положения: надо соврать, будто у меня нет никакого образования вообще, и тогда капитан сам от меня отстанет. Я стану им попросту не нужен.

Наутро я так и сделал, заявив, что едва умею расписаться. И — помогло! Капитан сразу потерял ко мне всякий интерес. Но зато отныне я приобрел особую привлекательность для других вербовщиков — из офицерского училища, которые искали преданных пролетариев на роль завтрашних строевых командиров.

Меня допрашивала комиссия из трех советских офицеров. Решающее значение возымело мое знание русского языка. Не прошло и четверти часа, как председатель комиссии встал, пожал мне руку и поздравил с зачислением в офицерское училище ВВС. Но тут другой его остановил:

— Минуточку. В документах сказано, что Шапиро по профессии тракторист. Так не логичней ли направить его в танковые войска?

Председатель комиссии с ходу согласился:

— Ну что ж, тогда поздравляю вас с переводом из военно-воздушных войск в танковые.

Уже через несколько часов вместе с группой таких же новобранцев я трясся в грузовике, который вез нас в танковое офицерское училище.

В дороге мы стали свидетелями тренировочного десанти­рования новой польской части. Над нашими головами по­качивались десятки парашютов. Сопровождавший нас лей­тенант, который еще недавно был капралом, задрав голову, с гордостью произнес:

— Глядите, ребята! У нас в Польше никогда не было не только десантников, но даже парашютной школы. А тут!.. На ваших глазах в новой польской армии рождается новый род войск!

С проселочной дороги мы вскоре свернули в лес и в самой его глуши наконец остановились. Кругом стеной стояли деревья. Сколько мы ни оглядывались, нигде не было заметно ни малейшего признака жилья. Только снег да лесная тишина…

— А где же училище? Где казармы? Где техника и полигон? — Мы забрасывали нашего лейтенанта вопросами, а он в ответ только загадочно улыбался.

— Пошли! — наконец скомандовал он, и мы потянулись за ним по узкой едва заметной тропинке.

И тут то справа, то слева мы увидели землянки. Раз-другой из этих землянок выскочили курсанты и приветствовали нас, новеньких. Оказывается, все жилые и учебные помещения располагались под землей.

Всякая новая часть в любой армии, как известно, начинается с бани. И тут нам тоже велели помыться. Где? А прямо здесь. Пришлось раздеться и мыться снегом. Морозец, правда, стоял небольшой, чуть ниже нуля. Голые, с воплями и криками натирались мы снегом, а тем временем нашу гражданскую одежду полностью сожгли в разведенном неподалеку костре. Теперь нам полагалась новенькая военная форма!

Когда пришел час познакомиться со своим новым жи­льем, я, оказавшись в одной из землянок, сперва долго привыкал к темноте. А затем моим глазам предстала маленькая комнатка, совершенно обычная — с двухэтажными нарами по стенам и «буржуйкой» посередине, вот только окно было в потолке, с самого края. Точней, не окно, а два крохотных окошечка, которые по несколько раз в день надо было очищать от снега.

Выбрав себе местечко в самом дальнем углу, чтобы иметь возможность по утрам, до подъема, незаметно для окружающих совершать молитвы, я тут же запрыгнул на свою верхнюю «плацкарту» и растянулся на соломенном тюфяке, подложив под голову набитую соломой же подушку. После снеговой бани здесь было особенно тепло и уютно.

Рядом устроился какой-то бледный и тощий — прямо кожа да кости — паренек. Как вообще этот скелет попал в армию, тем более в офицерское училище? Но стоило ему попытаться со мной заговорить, как все сразу стало ясно: в его польском был такой немецкий акцент, что не оставалось никаких сомнений — наверняка он служил прежде у нацистов. Я не мог себя пересилить и в ответ на его попытки познакомиться молча отвернулся к стене. Общаться с бывшим солдатом вермахта, на совести которого, возможно, не одна еврейская жизнь, — нет уж, это слишком!

Однако отделаться от этого субъекта было не так-то просто. На мое молчаливое неприятие он никак не отреагировал. Тут же назвался Дитловым и стал рассказывать о себе. Я лежал и с ужасом думал, что в этом тесном закутке избежать общения с этим убийцей вряд ли удастся, и что мне делать дальше, совершенно непонятно.

— Послушай, старик, — в конце концов не выдержал сосед, — чем я тебе не приглянулся? С чего ты на меня зуб держишь? Я что, прокаженный?

Я резко повернулся к нему.

— Я — еврей! А ты служил немцам. Разве одного этого недостаточно? Ну-ка отвечай: сколько евреев ты убил?

Он медленно поднялся с нар:

— Посмотри на меня: можешь ты поверить, чтоб я вообще был способен кого-то убить? Да я и еврея ни одного не видал в глаза. Ты первый…

— Врешь! — быстро сказал я. — Ты ведь только что сказал, что родом из Бытома, а я знал одного парня из этого города, и он мне говорил, что у них до войны была еврейская община.

— Да, это верно, община была. Да только когда мы переехали в Бытом, все евреи оттуда уже ушли. Честное слово, ты первый еврей, которого я вижу в жизни!

Несколько минут мы оба молчали.

— Врешь, снова врешь! — не сдавался я. — Уж одного-то еврея ты наверняка видел. Того, который висит на кресте в ваших костелах!

— К твоему сведению, — невозмутимо ответил он, — в костеле я тоже никогда не бывал.

Я онемел: поляк и ни разу не бывал в костеле — такого не могло быть!

— Да-да, — чуть заметно улыбнувшись, кивнул сосед. — Отец был секретарем местной организации коммунистической партии, так что я никакой не католик. Если не веришь, спроси у кого-нибудь из офицеров, они подтвердят: мой отец был расстрелян в гестапо. Когда мне исполнилось семнадцать, мать настояла, чтоб я вступил в немецкую армию и с ней сумел перебраться в Россию. Мне пришлось прибавить себе год и назваться другим именем, а не то гестаповцы засекли бы, кто я такой и чей сын. Так я попал на русский фронт и при первой возможности перешел к советским. Правда, при этом пришлось убить од­ного немецкого офицера, он пытался меня остановить. В особом отделе той советской части, куда я попал, я рассказал все и назвал свое настоящее имя. К счастью, в Москве, в Коминтерне, знавали моего отца, и вот я тут…

У меня отлегло от сердца. Мы пожали друг другу руки и с этого момента стали друзьями.

От Диглова я впервые услышал, каким образом поляки попадали в немецкую армию. Оказывается, нацисты, видя, что на фронте дела у них хуже и хуже, принялись искать лазейки в своей расовой теории. Тем полякам, которые су­меют доказать, что у них в роду когда-то были немцы, они присваивали звание «фольксдойч», которое приравнивало в какой-то степени к немцам, во всяком случае, когда дело касалось права воевать на восточном фронте. Но, са­мо собой, тысячи поляков копались в своем родовом древе отнюдь не ради этой сомнительной привилегии. «Фолькс­дойчам», кроме того, полагалось больше, чем другим полякам, хлеба, мяса, сахара… А уж когда в голодные времена есть возможность хоть немного подкормиться, человек разыщет что угодно. Поэтому нет ничего удивительного, что множество поляков нашло то, что и было надо. А уж были их справки настоящими или липовыми — другой вопрос.

— Чего ты хочешь! — тяжело вздохнул Дитлов. — За лишний кусок большинство людей будет кричать что угод­но: «Еще Польска не сгинела!», «Хайль Гитлер!» или «Да здравствует товарищ Сталин!»… Да только они забывают, что за все приходится платить. Вот Гитлер им это и напомнил, когда послал их сыновей на восточный фронт.


Разрушение единства, раздоры и споры приводят к страшным бедствиям. Единство еврейского народа — это сила и необходимое условие нашего существования Читать дальше

Пост Эстер

р. Ури Калюжный

О чём горевать в пост Эстер? Вроде бы, всё закончилось хорошо...

Израильский теннисист оставляет игру перед наступлением Йом-Кипура

Переводчик Мирьям Нирман

На общенациональном уровне самое страшное — изгнание из Земли Израиля, а на индивидуальном — «карет» — отсечение от общей, «коллективной» души еврейского народа

Права и обязанности еврея

Журнал «Мир Торы»

Законы и обычаи еврейской традиции… Насколько они обязательны? Разве они подобны Уголовному Кодексу, и за их нарушение можно угодить в тюрьму? А за исполнение этих законов полагается награда? Кто следит, соблюдаются они или нет? И почему так много людей столь ревностно выполняют предписания еврейской традиции?

Дарование Торы 2. Взаимное поручительство

Рав Йегуда Лейб Ашлаг,
из цикла «Дарование Торы»

Статья величайшего каббалиста прошлого столетия, автора комментария «Сулам» на книгу «Зогар»

На тему недельной главы. Шмот 1

Рав Арье Кацин,
из цикла «На тему недельной главы»

Коментарии к недельной главе Льва Кацина

Дарование Торы 1. Возлюби ближнего, как самого себя

Рав Йегуда Лейб Ашлаг,
из цикла «Дарование Торы»

Статья, посвященная сути Торы, раскрывает ее через заповедь: «Возлюби ближнего твоего, как самого себя».

Осквернение имени Всевышнего и Освящение имени Всевышнего

Раби Йосеф Герц

Недельная глава «Эмор». Комментарий главного раввина Британской империи р. Й. Герца

Жизнь как служение. Специфические черты еврейского мировоззре­ния

Рав Цви Вассерман

Понимание жизни как служения, пол­ное подчинение ему всего человеческого существа, при том, что источником и одновременно целью служения является сам Б-г — придает облику еврея уникальней­шие черты, делает его совершенной загадкой для ума, мыслящего рационально.