Статьи Аудио Видео Фото Блоги Магазин
English עברית Deutsch
Автобиографическая книга еврейского подростка из Польши. Издательство Швут Ами

Наше танковое училище находилось еще в процессе становления. В землянках имелось все, что требуется для учебы: карты, схемы, грифельные доски, инструкции по вооружению, артиллерийские таблицы, учебники по тактике… Не было только инструкторов. Поэтому учеба была самая обычная: нас мучили шагистикой, учили отдавать честь и вообще приучали к воинской дисциплине.

Во всех армиях обычно наряд по кухне считается самым невыгодным и нелюбимым. У нас было наоборот, по­тому что мы постоянно недоедали, а тут можно было всегда подкормиться. Как говорил Наполеон: «Армия марширует не ногами, а желудком». Наряд по кухне был для нас истинной наградой! Когда бы сержант ни вызвал добровольцев поработать на кухне, почти все с готовностью де­лали шаг вперед. Впрочем, добровольцев он искал больше для смеха. На самом деле у него всегда заранее имелся список, в котором было четко расписано, кому в какой наряд заступать.

Если мне выпадало идти на кухню, я считал это еще большим праздником, чем все остальные. Ведь мне приходилось отказываться от многих блюд, которые включали в себя некашерную пищу, а на кухне было вдоволь картофе­ля, риса, овощей, круп и масла. Ешь, сколько душе угодно! Да и работа непыльная. Главная забота — раздобыть дрова, чтоб согреть два огромных котла, в которых готовилась пища для курсантов. Большинство ребят были городские, и нехитрая наука лесоповала им давалась с трудом, они и топор-то в руках держать как следует не умели. А мой опыт, полученный в Коробке и на Урале, был просто незаменим. Старый крестьянин, служивший при учи­лище поваром, был рад-радешенек, если я попадал к нему. Без долгих разговоров он выдавал мне топор и отправлял за дровами. Зато и есть позволял потом, сколько хочешь.

Чтобы запасти дрова для кухни, надо было не только уметь орудовать топором, но и разбираться, какое дерево рубить. Осина, сосна тут не годились. Они горели плохо, сильно дымили, и нередко поэтому обед, которого все кур­санты ждали с таким нетерпением, запаздывал. А я выбирал березки, и ровно наколотые поленья, горевшие всегда исправно и ладно, приносил очень быстро. В благодарность за сноровку повар для меня никогда не скупился.

Бригада дневальных по кухне, которая отправлялась со мной за дровами, ругала меня на чем свет стоит. Никому не хотелось забираться далеко в лес по глубокому снегу. Но я упорно вел их за собой, повторяя всегда одно и то же:

— Подальше залезешь — поближе возьмешь! — Так учили меня старики в Коробке.

В один из таких дней, когда мы с ребятами углубились в лес в поисках добротной березы, перед нами вдруг предстал человек, висевший на стропах запутавшегося в ветвях парашюта. Первое, что мелькнуло в голове: «Немец!» Но когда мы подобрались поближе, то разглядели на парашютисте польскую форму. Обрубить стропы было минутным делом. И вот уже окоченевший десантник на земле. Он был еще жив, и мы как можно скорей понесли его в расположение училища.

Неизвестный оказался курсантом диверсионно-разведы­вательной школы. Здесь, в глубоком тылу, они учились всему, что должно было бы понадобиться в работе за линией фронта. Спасенный нами действительно был поляком: он родился в семье дворника, прежде жил в восточной Польше и после раздела страны немцами и русскими оказался в советской зоне. Вся его семья погибла в сибирском лагере, а сам он после детского дома, в котором ему внушили, что Сталин — лучший друг всех поляков, попал в диверсионно-разведывательную школу. Бедняга мечтал вернуться на родину, причем обязательно в звании офицера, и стать мэром того самого городка, где отец его когда-то был обычным дворником.

…Завершалась первая неделя новой службы. Приближалась суббота. Как я мечтал, чтобы в этот день меня не отправляли в наряд по кухне! Не могу же я в субботу рубить дрова! Вот если б мне выпало стоять в этот день на первом посту, у штаба, размещавшемся в старом особняке далеко в лесу!..

В пятницу на разводе, когда сержант выкликнул добровольцев для несения службы на первом посту, я быстро шагнул вперед. Все вокруг удивились. Похоже, я был первым курсантом, который не хотел идти в наряд по кухне.

— Это тебе, Шапиро, не деревья рубить, — сурово сказал сержант. — Это пост номер один. А ты ведь еще не умеешь как следует нести караульную службу.

Я отважился ему возразить:

— Простите, товарищ сержант, но если меня все время будут посылать на кухню, я этому никогда и не научусь. Какой из меня командир, когда я сам еще ни разу не стоял на посту? Пусть меня научат, и я уверен, я смогу.

Доводы у меня, конечно, были сильные, но у сержанта имелись другие, не слабей моих, только говорить о них он не хотел. Впрочем, тайна и без того была всем известна: за то, что на кухню он посылает именно меня, повар в благодарность и ему дает лишнюю порцию.

Наш сержант был родом из Вильно, фамилия его Канауский. А может быть, Канаускас? Потому что никто не знал, то ли он литовский поляк, то ли польский литовец. А не переиначил ли он свою фамилию на польский лад, чтобы попасть в польское войско вместо Красной Армии и таким образом выбраться из России? Пока все это были только мои домыслы, но я хотел во что бы то ни стало проверить свою догадку…

В польской армии рукоприкладство всегда было распространенным явлением. Любой командир имел право ударить солдата за малейшую провинность. В Красной Армии это было категорически запрещено. Однако наказания здесь были не менее суровыми: тебе могли приказать нарезать сотню луковиц, вымыть в казарме зубной щеткой пол, а не то из-за тебя одного лишали весь взвод какой-нибудь маленькой солдатской радости. В последнем случае расчет был прост: уж товарищи-то тебе спуску не дадут, сами накажут так, что в следующий раз не захочется нарушать дисциплину. Этот принцип коллективной от­ветственности в нашем училище был широко распространен. Однажды, когда один из курсантов сделал что-то не так, весь наш взвод полчаса ползал с винтовками по снегу. Ну кто так мог измываться над нами? Да только бывший капрал. А поскольку последние предвоенные годы Вильно принадлежал Литве, значит, бывший капрал литовской армии! Уж, конечно же, литовской, потому что я сам однажды слышал, как наш сержант прошептал про себя: «У, ничтожные полячишки, ни на что не годны!»

Короче, я решил действовать. Когда все разошлись по нарядам, я смело шагнул к Канаускому:

— Товарищ сержант, разрешите обратиться?

— Ну? — удивленно согласился он. — Чего тебе?

— Я раньше был трактористом и неплохо знаю материальную часть машины. Мог бы помочь вам на занятиях. Ведь я знаю, вы хотите стать хорошим офицером-танкис­том. Так почему бы нам не помочь друг другу?

— Признавайся! — гаркнул он. — Почему ты не хочешь идти на кухню?

Что мне было на это ответить? Что я не могу работать в субботу, так как этого не позволяет мне моя религия? Я молчал, сцепив зубы. Но ему и не требовалось от меня никакого ответа:

— Не хочешь говорить — не надо! Будешь гальюны чистить! Вот так-то! Ну как тебе такая работенка, жиденок? — И он мстительно ухмыльнулся.

— А что ты здесь делаешь в польской армии, литовский выскочка? — прошептал я по-литовски. — Решил отмазаться от Советской Армии, только бы смытъся из СССР, а?

Сержант побелел как полотно. В первый момент он растерялся, но тут же, спохватившись, закричал во всю мочь снова по-польски:

— Смирна-а! И марш работать!

При команде «смирно» не разговаривают. Я вытянулся по струнке, затем повернулся и, взяв лопату, отправился выполнять приказ.

«Всевышний! — молился я про себя. — Я сделал все, что мог. Ничего не вышло. Не допусти же, чтобы меня заставили работать в субботу!»

И все-таки я надеялся. Возможно, с ходу до сержанта не дошла вся опасность его положения, но еще немного, и он поймет, что его судьба полностью в моих руках.

Собственно говоря, как ни обидно было чистить нужники, ничего в них чистить вовсе не требовалось. Уборными служили ямы, выкопанные в земле и покрытые досками, когда ямы наполнялись, их забрасывали землей и снегом и выкапывали на другом месте новые. Нас было трое: два солдата и я. Мы работали молча, проклиная про себя свою долю.

Не прошло и десяти минут, как появился еще один курсант.

— Сержант приказал тебе срочно явиться к нему! — сообщил он.

Наконец-то! До него дошло!

Без лишних слов сержант принялся обучать меня караульной службе — как надо отдавать честь, стоя на посту, как держать винтовку… Уже через какой-нибудь час я мог демонстрировать свое искусство хоть перед самим Сталиным и отправился на пост № 1.

Вообще-то на этом посту сменялись через каждые четыре часа, но зимой — через два. Да и этих-то двух часов было достаточно, чтобы промерзнуть до костей. Когда я сменял своего предшественника, у него уже зуб на зуб не попадал.

— Пост сдал, — произнес он, едва ворочая языком.

— Пост принял, — эхом отозвался я.

И тут до меня вдруг дошло, что я должен буду отдать честь начальнику училища, если он пройдет мимо меня, но ведь я никогда его в глаза не видел и понятия не имею, как он выглядит.

По моему испуганному виду сержант догадался, в чем дело.

— Здесь все только в советской форме. В польской — один наш майор. К тому же он немного хромает. Понял? — пробурчал он и удалился.

Согласно инструкции я должен был постоянно обходить весь дом. Если останавливаться, то только в тени, чтобы не стать удобной мишенью для врага. Я старался в точности соблюдать все предписания. Одно только меня смущало: а если придется стрелять? Хватит ли у меня духу нажать на курок?

Что скрывать, я боялся! Штаб будто вымер, кругом ни души. Впервые в жизни я стоял на боевом посту. Совершенно один! Мне начинали мерещиться какие-то привидения. Сжав покрепче винтовку, я внимательно всматривался в черноту леса. Ледяной ветер дул в лицо, с ветвей под ударами ветра с мягким шуршанием падал снег. Он скрипел под ногами так громко, что заставлял пугаться собственных шагов.

Я подошел поближе к дому и поднялся на крыльцо. Здесь снег скрипел совсем по-другому. «Б-же, не дай мне никого убивать!»

Минуты ползли медленно и тихо. Ледяной металл винтовки чувствовался даже через перчатку. В конце концов я прислонился к дереву и стал с чувством читать молитву:

— «Выйди, друг мой, навстречу невесте; мы [вместе с тобой] встретим субботу».

Мне стало смешно: встречаю субботу, как невесту, а у самого винтовка в руках!..

Вдруг раздался какой-то посторонний звук. Я весь напрягся. Сержант предупреждал, что по лесу могут бродить звери. Едва заметно, чуть слышно продвигался я по своему маршруту, боясь моргнуть, держа палец на курке. Нет, ни­кого.

Тогда я вновь остановился и продолжил молитву.

Не успел я прошептать последние слова, как где-то вда­леке заурчал автомобильный мотор. Я сразу спрятался в тень. Через минуту-другую к штабному крыльцу подрулил «газик». Из него вышел офицер в польской форме. Он находился довольно далеко от меня, и, несмотря на лунный свет, разглядеть, в каком он звании, было невозможно. По всей видимости, это и был наш начальник училища. Как бы там ни было, часовой обязан был проверить, знает ли этот человек пароль.

— Стой! Кто идет? — крикнул я сперва по-польски, а затем и по-русски.

Офицер сразу остановился:

— Я начальник училища, — громко оказал он, потом немного подумал и добавил: — Пароль — «Волна».

— «Висла», — с облегчением откликнулся я.

Сержант учил меня не зря: я встал по стойке «смирно» и молодцевато отдал начальнику честь, со стуком приставив к ноге винтовку. Майор козырнул и поднялся по ступенькам крыльца:

— Как тебя зовут? — спросил он.

Все еще стоя по стойке «смирно», я повернулся к нему. Лица его я не видел, навес крыльца закрывал начальника училища от лунного света. Переведя дух, я уже собирался было ответить, как майор вдруг рванулся ко мне с криком:

— Хаим! Неужто это ты? Да как ты тут оказался?

Я вмиг позабыл про все свои обязанности часового:

— Михаил?!

Мы обнялись. Да, передо мной стоял не кто иной, как Михаил Крулев. Только уже не в милицейской форме, а в польской шинели. Да и звали его уже, как выяснилось, по-другому — Крулевский, на польский лад.

— Что же это мы с тобой обнимаемся, разговариваем, я ведь на посту, — первым очнулся я. — Устав есть устав.

— Да какой тебе устав! Я здесь командир и могу тебя снять с поста в любое время! Пошли со мной, я тебя снял! Пошли, пошли, есть разговор. Не бойся, это приказ!

Мы вошли в дверь, и на меня пахнуло теплом. Михаил зажег керосиновую лампу, стало светло.

— Как ты себе это представляешь: ты там будешь мер­знуть на морозе, а я сижу тут в тепле? С сегодняшнего дня все часовые будут стоять в штабе, у входной двери.

Пока он заваривал чай, ставил чашки, мы без умолку рассказывали друг другу о том, что произошло с каждым из нас с тех пор, как мы расстались в Кармакчи.

— Сколько времени? — внезапно вскинулся я. — Скоро смена! Только этого не хватало: придет новый часовой, а я тут сижу с командиром и распиваю чаи! Знаешь что, не надо мне никаких поблажек. Не хочу! Пусть никто даже не знает, что мы с тобой знакомы.

— Да, пожалуй, ты прав, — согласился Михаил, и я вернулся на пост.

Вскоре сержант привел моего сменщика. В тот самый миг, когда я сдавал пост, на крыльце появился наш начальник училища. Сержант моментально скомандовал:

— Смирно! — и доложил, что на посту все в порядке, идет смена караула.

— Вольно! — сказал Михаил и добавил: — Вот что, сержант, с сегодняшнего дня первый пост переносится в штаб. Ясно?

Когда я вернулся в караулку и сообщил о новом приказе начальника училища, все ребята обрадовались и принялись на все лады расхваливать нашего командира. А я ото­шел в сторонку и все старался понять, как получилось, что мы с Крулевым вдруг встретились при таких странных обстоятельствах. Ну кто мог подумать, что он окажется начальником танкового училища, да еще в польской армии?! Во всем этом, несомненно, было чудо! Нет, это не было простым совпадением случайностей. То была рука Всевышнего, Который вновь свел наши судьбы.


«Хумаш» — так на иврите называется Пятикнижие — те пять книг Торы, которые были записаны Моше-рабейну Синайского откровения, во время странствий еврейского народа по пустыне. Читать дальше

Бесконечная цепь 1. Тора

Рав Натан Лопез Кардозо,
из цикла «Бесконечная цепь»

Пятикнижие — самая важная часть Танаха. Она представляет собой не что иное, как голос Всевышнего, сообщающего человечеству Свою волю посредством письменного слова. Сюжеты и заповеди Торы заставляют человечество задуматься над реальностью. Что делать человеку со своей жизнью? Как ее возвысить, освятить? И прежде всего — как развить в себе понимание, что жизнь должна быть освящена? Тора отвечает тому, кто спрашивает. Для тех, у кого нет вопросов, Тора остается загадкой, в соответствии с известным афоризмом: нет ничего непонятнее, чем ответ на незаданный вопрос. Человек же, по-настоящему ищущий смысл жизни, найдет в Торе интеллектуальную глубину, поразительную психологическую проницательность, благоговейное отношение к жизни.

Правильность текста Торы

Сайт evrey.com

Откуда мы знаем, что современная Тора идентична той, которую получили евреи на горе Синай?

Недельная глава Бо

Рав Исроэль Зельман,
из цикла «Книга для изучения Торы»

Рассмотрим, как начало главы разъяснено в книге р. Леви-Ицхака из Бердичева «Кдушат Леви»