Статьи Аудио Видео Фото Блоги Магазин
English עברית Deutsch
Авраам Шварцбаум поступает в известную иерусалимскую ешиву. Отличие хевруты от традиционной академической учебы.

Поутру пойдем в виноградники…
Песнь песней, 7:13

Иерусалимский квартал Шмуэль а-Нави. Ешива Ор Самеах

Я СНЯЛ КВАРТИРУ в иерусалимском квартале Маалот Дафна, недалеко от ешивы «Ор Самеах», в которой намерен был провести все шесть месяцев моего отпуска. Квартира была очень простая, даже немного запущенная, обставленная старой мебелью, находившейся на различных стадиях разрушения. С небольшого внешнего балкона (на иврите — мирпесет), открывался вид на обширное открытое пространство — отчасти автостоянку, отчасти просто пустырь.

Этот пустырь обрывался у квартала, состоявшего из многоквартирных жилых домов. Квартал назывался Шмуэль а-Нави («Пророк Шмуэль»), и в нем жили очень небогатые иерусалимцы. По нему еще недавно проходила граница между Израилем и его недружественным арабским соседом, Иорданией.

В квартире было две спальни — одна для Дворы, Дова Хаима и Давида, и другая — для нас с Барбарой. В кухне, оборудованной крохотной газовой плитой и допотопным холодильником, по стенам тянулись узкие, потрескавшиеся и покрытые пятнами каменные полки; имелось в ней и небольшое окно, из которого открывался более чем впечатляющий вид на громадный металлический бак для мусора, стоявший прямо посреди двора.

Но несмотря на все свое убожество, впрочем, относительное, и само жилье, и окружающая обстановка казались нам, пребывавшим в восторженном и возбужденном состоянии, совершенно идиллическими. Чего стоило уже то, что каждое утро в наши окна врывался яркий солнечный свет, который немедленно заливал все окружающее пространство сверкающим, пламенным блеском Йерушалаима.

Буквально на следующий день после приезда я быстрым шагом отправился в ешиву «Ор Самеах». Идти было недалеко — ешива находилась всего лишь в нескольких кварталах от нашего дома, вдобавок всю дорогу мысли мои были заняты непростой аналогией между мною, профессором Аланом Шварцбаумом, и нашим знаменитым мудрецом рабби Акивой. Как и этот великий мудрец и руководитель, я тоже впервые в жизни собрался изучать Тору и поступить в ешиву, уже переступив порог сорокалетия. Будущее волновало и страшило меня одновременно.

РАББИ ЙИРМИЯГУ АБРАМОВ, ответственный за прием новичков, побеседовал со мной и почти сразу же предложил мне список курсов, которые, по его мнению, соответствовали уровню моего еврейского образования. Мы составили расписание занятий, которое позволило бы мне как можно эффективнее использовать мой недолгий отпуск, после чего я с головой окунулся в учебу.

Примечание автора: в этой части книги я буду называть подлинные имена раввинов, учителей и других встреченных мною в Израиле людей, поскольку я обязан им своим религиозным образованием и испытываю по отношению к ним самую глубокую и сердечную благодарность.

Мой день начинался теперь с утренней молитвы, после которой я отправлялся в класс, где изучались законы тшувы (покаяния). Вел занятия рабби Авигдор Бончек, по «светской» профессии — практикующий психолог. Он изо дня в день знакомил нас с проницательными суждениями Маймонида относительно тшувы, которые показались мне не только необычайно интересными, но и весьма актуальными.

После короткого перерыва мы приступали к занятиям по Гемаре, во время которых под руководством рабби Эли Мерла изучали трактат Талмуда Сангедрин, а после обеда я отправлялся в классы по Мишне и Хумашу (Пятикнижию).

По вечерам я вместе со своим хеврута — студентом старшего курса, прикрепленным ко мне в качестве «репетитора», — повторял материал, пройденный на уроке Гемары, а в 10 вечера отправлялся на одну из многочисленных ежедневных лекций, касавшихся весьма широкого спектра вопросов. Меня особенно интересовали комментарии рабби Мордехая Перл-мана к парашат а-шавуа — недельной главе Торы — и обсуждение философских проблем на семинарах рабби Давида Готтлиба.

Каждый из уроков, в которых я принимал участие, был по-своему увлекателен, но самыми интересными для меня оказались занятия Гемарой. Ни во время учебы в университете, ни в своей научной работе я никогда не сталкивался ни с чем подобным. Мое прежнее знакомство с иудаизмом можно было, в сущности, сравнить с плаванием без компаса и карты в неведомых водах. И вот, стоило мне в первый раз открыть том Гемары, как я ощутил, что пускаюсь в плавание совершенно иного рода — отправляюсь во вполне целенаправленную экспедицию, на поиск давно спрятанных сокровищ.

Вдобавок, поскольку мои занятия стоили мне огромных интеллектуальных и душевных усилий, благодаря им я переставал быть простым пассажиром и становился равноправным, может быть, даже полезным членом большого дружного экипажа.

Пунктом отправления для нас была Мишна. Сжатым и точным языком она излагала систему принципов, которую на гуманитарном университетском жаргоне можно было бы назвать «характеристикой исходного состояния».

Детально разработанная и точнейшим образом оформленная, она была нашим главным судовым документом. На совершенно особом языке, непохожем на язык других священных еврейских текстов, она указывала нам маршрут к далекому кладу, главные вехи и ориентиры предстоящего пути. Потом начиналось собственно путешествие.

Следуя указаниям Мишны, мы углублялись в какой-нибудь определенный пролив и вскоре обнаруживали, что другие кладоискатели уже прошли здесь до нас и описали свои открытия в особой лоции под названием барайта. Тогда мы возвращались обратно и начинали двигаться в другом направлении, время от времени сверяясь с картой Мишны, чтобы не забраться слишком уж далеко.

Ориентиром или вехой могло служить что угодно: необычная фраза, нестандартный грамматический оборот, даже правописание — все шло в дело. По ходу плавания мы заходили в многочисленные порты, к нам на борт поднимались необычайно интересные и яркие попутчики, в том числе — величайшие мудрецы древности.

Не раз и не два я ощущал себя безнадежно запутавшимся на этом долгом пути. К счастью, к моим услугам было несколько превосходных навигационных карт, прежде всего те из них, которые были составлены такими знатоками моря, как Раши и Баалей а-Тосафот.

Со временем я понял, что, хотя наше плавание и имело конечную цель, обычно — какой-то юридический вывод или галахическое предписание, но его главной целью было оно само, скрытый в любом путешествии познавательный потенциал, а не пункт назначения. Столь желанные богатства не были зарыты в какой-нибудь пещере или на дне океана — мы собирали их по пути.

Глубокое проникновение в суть вопроса, неустанная погоня за строгой логичностью, изощренные талмудические дискуссии — все эти приобретения, усваиваемые нами в ходе долгого плавания, постепенно становились частью нас самих, слагались в некий особый, целостный образ жизни, основанный на принципах Торы.

Гемара оказалась величайшим интеллектуальным вызовом из всех, с какими я сталкивался в своей жизни. В сравнении с величественными волнами ненасытного талмудического океана мои прежние научные занятия, магистерская и докторская диссертации представлялись теперь всего лишь рябью на воде. Я впервые ощутил структурную монолитность еврейского знания: чтобы правильно понять один какой-либо вопрос, необходимо было познакомиться со всем огромным зданием Торы. Поэтому здесь нет ни начал, ни концов.

Обсуждение любого частного вопроса здесь всегда напоминает движение по извилистому лабиринту через всю пирамиду Торы; нить рассуждений протягивается между вехами, которыми служат то пасук (стих) из Пятикнижия, то фраза из Пророков, то отрывок из Псалмов, то ссылка на Притчи царя Соломона.

Чем больше (и дольше) ты ищешь, тем больше находишь; чем больше находишь, тем сильнее становится желание двигаться дальше.

Все эти месяцы изучение Торы заполняло мои дни, вечера и ночи напролет; в своей жажде знаний я был совершенно ненасытен. Занятия в ешиве давали мне богатейшую духовную пищу, которая не шла ни в какое сравнение с чем-либо, изведанным мною прежде. Я ни с чем не мог сравнить и принятый в ешиве способ занятий — системухеврутот, учебных пар, которая до сих пор не перестает меня восхищать.

Наш учебный зал, бейт мидраш, совершенно не походил на чинную университетскую аудиторию.

Разбившись на пары и не обращая никакого внимания на то, что происходит вокруг, студенты увлеченно обсуждают друг с другом пройденный сегодня утром материал, пытаясь разобраться в сложном и запутанном лабиринте идей и галахических принципов, который возникает на каждой странице Гемары. Зачастую напарники тут же, на месте, вступают в ожесточенные споры между собой, причем каждый яростно настаивает на правильности своей интерпретации и пытается найти неувязки и противоречия в трактовке другого.

Постороннему наблюдателю эта словесная перепалка могла бы показаться шумной и чересчур запальчивой, но, в действительности, ее участники испытывают друг к другу чувство глубокого уважения и признательности, которое почти всегда перерастает потом в долгую тесную дружбу. Подобно двум клинкам, которые бьются в ходе поединка друг об друга, умы этих «соратников по учебе» постоянно оттачиваются в таких схватках над Гемарой.

Система хеврутот работает лучше всего, когда партнеры соответствуют друг другу по темпераменту и интеллекту. В идеале, их сильные и слабые места должны дополнять друг друга. Самая подходящая аналогия для хевруты — брак; раввины, подбирающие напарников, играют здесь роль своего рода «сватов». Однако, как и во всяком браке, идеальных «партнеров по учебе» не существует, и каждый член хевруты должен привыкнуть к недостаткам своего коллеги.

Эта система, частью которой является признание своей прямой ответственности за успех партнера, кажется мне необычайно плодотворной. Она резко контрастирует с той яростной конкуренцией и эгоистическим «ячеством», которые так характерны для нынешнего секулярного общества, в том числе и для университетов.

Еще более примечательным показался мне тот факт, что студенты приходили в класс (и посвящали долгие часы внеклассным занятиям) совершенно добровольно, без всяких внешних стимулов в виде системы поощрений и наказаний: ешива не признавала никаких оценок, экзаменов, дипломов или наград.

Студенты учились, потому что они сами этого хотели, потому что изучаемый материал близко их касался, казался им глубоко волнующим и осмысленным, наконец, потому, что все они считали учебу своим религиозным долгом и привилегией.

Ничто не заставляло их учиться — ни конъюнктурные соображения, ни давление со стороны родителей. Напротив, — ближе познакомившись со своими «одноклассниками», я узнал, что многим из них родители пытались запретить поступать в ешиву.

СРЕДНИЙ ВОЗРАСТ СТУДЕНТОВ составлял двадцать два года. В свои сорок два я был одним из немногих «стариков» в ешиве, и потому ко мне довольно часто обращались за советом и консультацией. Постоянной темой таких разговоров были возражения родителей против избранного их детьми образа жизни. Зачастую этот родительский протест принимал форму неприкрытого давления — родители пытались заставить своих сыновей покинуть ешиву и поступить в один из зарубежных колледжей или университетов, чтобы приобрести профессию и заодно получить светское образование.

Мне трудно было дать однозначный совет или предложить какую-либо общую формулу поведения в такой ситуации. Тем не менее, я всегда старался подчеркнуть, что, каковы бы ни были расхождения во взглядах, следует сохранять уважение к родителям и попытаться понять их точку зрения.

Когда сыновья так резко и внезапно меняют свой образ жизни, всю прежнюю систему убеждений и ценностей, род занятий и даже внешний вид, да к тому же еще начинают вести себя необычным образом, радикально отличающимся от более или менее принятого в обществе стиля поведения, то вполне естественно, что их отцы и матери воспринимают этот резкий перелом как скрытое порицание, как отрицание того воспитания, которое они старались дать детям. Родительские чувства при этом неизбежно оказываются задетыми. А если еще добавить к этому пропасть в тысячи миль, отделяющую родителей в США от их сыновей в Израиле, то легко понять всю меру родительской озабоченности и тревоги.

Про себя я считал, что чересчур торопливое, чуть ли не мгновенное превращение вчерашнего хиппи, беззаботно перепрыгивавшего из страны в страну, в одетого в черноебахур ешива со свисающими поверх одежды (напоказ!) цицит, нередко происходило слишком внезапно и импульсивно, так что трансформация внешнего облика зачастую обгоняла совершавшееся гораздо медленнее внутреннее перерождение, и подгонка естественных стереотипов к новому образу жизни происходила, что называется, на ходу. Разительное изменение облика сыновей в результате такого внезапного скачка порой ошарашивало родителей, и даже пассивное усвоение новой реальности требовало от них весьма значительных усилий.

Эти мои размышления, относившиеся к студентам из западных стран, были совершенно неприменимы к студентам-израильтянам. Я с изумлением наблюдал, с какой естественностью происходит это решительное преображение, почти перерождение, у коренных уроженцев Израиля. Выросшие в атмосфере, естественной частью которой всегда были уникальная еврейская история, язык иврит и элементы религиозного образа жизни, а также глубочайшее осознание особой ценности и специфичности Земли Израиля, и в то же время ощущавшие невозможность активного и осмысленного участия в окружающей жизни, эти молодые секулярные израильтяне напоминали сухой хворост, готовый вспыхнуть от первой искры. В тот момент, когда в их душах загоралась искра Торы, они буквально превращались в пылающий факел. Каждый, кто видел, с какой страстью и рвением они приступают к учебе или молитве, не мог не проникнуться их энтузиазмом.

Трудно было сказать, каким образом этим молодым людям удастся впоследствии совместить учебу в ешиве со светским образованием и профессиональной карьерой. По собственному многолетнему университетскому опыту я знал, что кампус никак нельзя назвать самым подходящим местом для формирования молодых душ.

Разумеется, колледжи и университеты дают своим студентам и преподавателям возможность знакомиться с различными идеями и обмениваться ими, изучать физический и духовный мир, осваивать и развивать различные направления науки, искусства, музыки и литературы, общаться с крупными учеными и наблюдать их в процессе работы; но увы — эти замечательные возможности предоставляются всем желающим в атмосфере вопиющего, необычайно легкомысленного подхода к моральным вопросам и пренебрежительного отношения к проблеме интеллектуальной, духовной и воспитательной ответственности.

Молодые, впечатлительные люди, впервые в жизни освободившиеся из-под родительской опеки, попадают в университетах в мир облегченных норм поведения, легко допускающих сексуальную распущенность и экспериментирование с наркотиками. Они сталкиваются с ошарашивающим разнообразием молодежных субкультур, с которыми не были знакомы прежде. По своему духу эта обстановка прямо противоположна духу Торы и несовместима с ней. Мне повезло — меня она в свое время практически не задела, и, завершая свою студенческую биографию, я был преисполнен чувством глубокого уважения к людям, поделившимся со мной знаниями, привившим мне гуманность и тягу к научному поиску, но очень многие оказались гораздо менее защищенными.

Оглядываясь на свое прошлое с высоты моего сегодняшнего опыта, я вижу в нем много скрытых ловушек, — но можно ли заключить из этого, что следует вообще отказаться от высшего образования?

Чем больше я размышлял, тем яснее мне становилось, что между светским и религиозным миром, тем более — светским и религиозным образованием, нет никакой непроходимой грани. Корпускулярная структура материального мира, сложнейший символизм лингвистических систем, головоломные ритмы баховских фуг, законы приливов и тайны земного ядра, маршруты птичьих миграций — все это демонстрирует прежде всего безграничную, недосягаемую мудрость Всевышнего. В сущности, светские занятия должны были бы стать окном в небесный мир, в мир Торы.

Нет, не в отказе от изучения светских наук, думалось мне, состоит решение вопроса, а в том, чтобы прежде всего укорениться в мире Торы и усвоить ее особый взгляд на окружающий мир. Мой собственный путь: сначала светские занятия, а потом, годы спустя, приход в ешиву — был чрезвычайно опасен. Сколько моих друзей и соучеников так и не нашли правильную дорогу! Сколько их, не добившихся особого успеха ни в одной области и не испытавших особых разочарований, воспринимают весь мир как радиоприемник, который можно включить, послушать и выключить! Маловероятно, что такие люди со временем найдут дорогу в ешиву.

Кроме того, ежедневно «грызя гранит Гемары», я осознал, как трудно начинать серьезно заниматься в моем возрасте. Увы, рабби Акива был единственным в своем роде. Только настоящие гении, — а их всегда считанные единицы — начав так поздно, могут стать со временем настоящими знатоками Торы, учителями поколения. А может быть, вообще только он один…

В то же время меня не на шутку встревожило то незаслуженно пренебрежительное, искаженное представление о светских науках, которое, как мне показалось, широко распространено среди представителей еврейского религиозного мира.

Как раз в то время, когда я начал заниматься в ешиве, в Иерусалиме бушевали страсти вокруг археологических раскопок в Старом городе, которые, по мнению многих раввинов, могли потревожить древние еврейские захоронения. В связи с этим в ешиву прибыл известный религиозный оратор и прочитал нам лекцию на жгучую тему.

Он говорил о еврейском взгляде на погребение, который базируется прежде всего на глубоком убеждении в святости человеческой жизни. Человека можно сравнить со свитком Торы — поврежденный, он больше не может служить святой цели, но, тем не менее, продолжает оставаться предметом почитания в силу той возвышенной роли, которую играл когда-то.

Поскольку человек создан по образу и подобию Всевышнего, человеческое тело — не просто пустая оболочка, груда костей или источник анатомических сведений; его надлежит почитать и после смерти, ибо некогда оно было вместилищем человеческой души, которую вдохнул в него Всевышний. Вот почему извлечение трупов из могил, если оно не оправдано какими-то особыми, совершенно исключительными обстоятельствами, — это надругательство над покойниками.

Я понимал всю мудрость этого подхода, а мои многочисленные странствия научили меня, что отношение общества к своим мертвецам обычно довольно верно отражает его отношение к живым людям. Но по мере того, как оратор продолжал свою речь, он все чаще и яростнее нападал на антропологию вообще, изображая ее как лжеучение, диаметрально противоположное учению Торы.

С этим я уже не мог примириться. Поэтому, по окончании лекции, я встал и обратился к докладчику:

«Все то, что вы сейчас рассказали, произвело на меня глубокое впечатление, — начал я. — Но мне кажется, что было бы неправильным обвинять всю антропологию в целом, объявлять обширную научную дисциплину “трефной” и утверждать, что антропология вообще не имеет никакой духовной ценности.»

Что ни говори, я все-таки был специалистом-антропологом.

«Прежде всего, — продолжал я, — не следует забывать, что антропология состоит из целого ряда научных дисциплин. Археология, которая занимается исследованиями, в ходе которых может быть нарушена святость древних еврейских захоронений, — всего лишь одна из многих ее областей.

Во-вторых, я убежден, что еврей, следующий Торе, может использовать открытия и данные, полученные антропологией, таким образом, что это пойдет на пользу человечеству, ни в чем не нарушая при этом заповедей Торы. Здесь нет никакого противоречия. К примеру, антропология может многому научить нас в области использования человеческих и природных ресурсов. Она объясняет нам, как культура взаимодействует с различными экологическими факторами, и, тем самым, помогает нам приспособиться к нашему окружению. Она позволяет нам понять процессы социальных контактов и те приемы, с помощью которых предыдущие поколения передают свой опыт и культуру последующим. Она дает нам примеры межкультурного сотрудничества и, таким образом, помогает налаживать кооперацию между различными группами. Поэтому осуждать нужно не антропологию, как таковую, а, скорее, те методы, которыми пользуются отдельные недобросовестные антропологи.»

«Ну да, ну да, — отмахнулся оратор. — Скажите еще, что телевидение при определенных условиях тоже может принести некоторую пользу.»

И с этими словами он повернулся к кому-то другому, чтобы ответить на его вопрос.

Это недоброжелательное и довольно-таки формальное признание моей правоты оставило в моей душе тягостное чувство неудовлетворенности и беспокойства. Все эти вопросы продолжали меня мучить, пока я не нашел для себя некий весьма частичный ответ, который позволил мне, по крайней мере, до какой-то степени, примирить светское образование с религиозным.

Я вспомнил, что в большинстве университетов существует четкое разграничение между гуманитарными и естественными факультетами.

Мне подумалось, что это традиционное разделение академических предметов на «гуманитарные», куда обычно включаются философия, литература, языки, музыка и различные искусства, и «естественные», к которым относятся все дисциплины, изучающие природу, позволяет найти столь необходимый компромисс.

Гуманитарные дициплины всегда подчеркивали и подчеркивают относительность и субъективность человеческого поведения, наших привычек и устремлений. Вкусы, моды, этика, ценности — все это меняется от эпохи к эпохе и зависит от господствующих социально-экономических условий и типа культуры.

Общество, в лице его крупнейших мыслителей и различных руководителей, берет на себя роль арбитра, решающего,

что хорошо, красиво, справедливо и достойно внимания. Здесь нет вечных стандартов — только вечно меняющиеся критерии. Здесь нет места вездесущему Творцу, который с неизменной мудростью правит миром. Великие творения литературы и искусства в такой трактовке — дело рук индивидуального гения.

Тем не менее, этот гений всегда берет свое начало в способностях, которыми художника одарил Всевышний.

Тора говорит: «Я призвал именно Бецалеля, сына Ури, сына Хура, из колена Йегуды. Я исполнил его Духом Б-жьим, мудростью, разумением, пониманием и всяким искусством…» (Шмот — «Исход», 31:2—3)

И если художник не осознает, Кем вручен ему этот дар, то его творения служат, скорее всего, восхвалению идолов, а не прославлению Создателя рода человеческого.

В отличие от художников и писателей, ученые ничего не создают — они исследуют. С помощью своих экспериментов и открытий они познают мир. Они не производят на свет новые загадки, а разгадывают существующие.

В статье Лео Леви «Тора и светские науки», опубликованной в одном из религиозных научных журналов, я нашел цитату из Мидраш Раба на Книгу Эйха (2:13), которая, на мой взгляд, точно выражает это различие:

«Как говорили наши мудрецы, “если скажут тебе, что есть хохма — наука (или мудрость) — у других народов, верь этому; если скажут, что есть у них Тора — не верь”…»

В то же время существуют научные дисциплины, которые, строго говоря, нельзя отнести ни к той, ни к другой области. Социальные науки вроде антропологии, социологии и психологии занимают туманное, промежуточное положение между гуманитарными и точными науками. С течением времени их методы становятся все более строгими. Однако в их толкованиях и рекомендациях все еще переплетаются точно установленные факты, эмпирические закономерности и личные пристрастия вовсе не нейтрального исследователя.

Еще труднее определить место технологии на этой карте науки. Ее потрясающие достижения зачастую сопровождаются чрезмерным раздуванием роли человека и его возможностей. Как и в гуманитарных дисциплинах, личное тщеславие здесь может быстро превратить совершенно невинную и, в потенциале, благодетельную научную дисциплину в нечто абсолютно «трефное».

Не исключено, что исследователь, подходящий к научным проблемам с твердой философской базой, с перспективой, почерпнутой в Торе, гораздо меньше рискует стать жертвой собственного тщеславия… Но не исключено, что это рассуждение и само заражено тщеславием.

Я ведь с самого начала отметил, что все эти построения — не более, чем попытка весьма частичного решения вопроса.


Царь Давид — легендарная фигура в еврейской истории. Кроме того, что он был царем и успешным воином, Давид много сил и энергии отдавал служению Всевышнему. Давид считается в еврейском народе величайшим праведником. Он сочинял восхваления — псалмы — в честь Б-га, он собрал книгу Теилим (Псалмов), многие из которых написаны самим Давидом. Именно Давид выкупил участок для постройки Храма и заложил его фундамент. Читать дальше

Царь Давид

Рав Реувен Пятигорский,
из цикла «Понятия и термины Иудаизма»

По материалам газеты «Исток»

Давид. Поединок с Гольятом

Рав Александр Кац,
из цикла «Хроника поколений»

Когда в пределы Израиля вторглось войско филистимлян, Давид вызвался сразиться с богатырем Гольятом. После этой победы Давид завоевал любовь всего народа.

Давид. Мудрец, псалмопевец и пророк

Рав Александр Кац,
из цикла «Хроника поколений»

Оставаясь в Иерусалиме, Давид судил народ и изучал Тору. На вершине власти он сумел сохранить скромность.

Как назвать ребенка?

Переводчик Виктория Ходосевич

Тора часто сравнивает евреев со звездами (Берешит 15:5). Как звезды светят в ночной тьме, так и евреи должны нести в темный мир свет Торы; как звезды указывают путь странникам, так и евреи призваны показывать путь морали и нравственности. И так же, как звезды хранят секреты будущего, так от действий еврейского народа зависит будущее человечества, приближение окончательного освобождения.