Блоги

Все авторы →

«И что мне от любви осталось ныне? Только имя!» замурлыкала Соня себе под нос и тут же поморщилась. Когда  в свое время в школе на уроках литературы ее любимая учительница Юдит Шушан терпеливо объясняла им разницу между ассоциацией и коннотацией («что, собственно говоря, то же самое, но обусловлено общими культурными ценностями») и приводила пример, что белый цвет у каждого может ассоциироваться с чем-то своим, личным («с творожком», облизнулась Ирка, Сонина соседка по парте, «с облаками?» робко поинтересовался Йони с первой парты, «с мамиными жемчужными сережками и цветущими левкоями» подумала Соня, набрав побольше воздуха в легкие, чтоб, затаив дыхание, ничем случайно не выдать всю сладость охватившего ее восторга).  «А в различных культурах, - продолжала Юдит своим прокуренным голосом командира дивизии, - белый цвет может ассоциироваться с похоронами или свадьбой, с чистотой, непорочностью или безжизненностью – это и есть коннотация». Так вот тогда коннотация казалась Соне несчастной, загнанной в клетку стереотипов пташкой в отличие от вольной птицы-ассоциации с огромными, сильными крыльями фантазии и памяти. Какой же куцей и иллюзорной вдруг обернулась сегодня эта вольность ассоциативного полета! Покорная свобода вышколенных, почтовых голубей, всегда готовых передать свое послание точно по адресу, но всегда из одного, знакомого источника, к которому они неизбежно вернутся...

 «Михоэлю, наверняка, пришла бы на ум не дешевая песенка из банального кинофильма, а какая-нибудь цитата из наших источников вроде «Доброе имя лучше хорошего масла» или что-то в этом роде. Или нет? Неужто он тоже по сей день пребывает в плену трех мушкетеров, гардемаринов или мышей из «Кота Леопольда», просто все это таится где-то там, в глубине, на которую никто не рискнет спуститься? Да и кого он туда впустит?» Соня сама себе подивилась. С каких это пор ее, Соню Мошевицкую, интересует чье-либо чужое мнение? С каких пор она стала пытаться понять, проникнув и проникнувшись, чужую душу? Может быть, с тех самых пор, как перестала быть Соней Мошевицкой, став Шейной Глик?  

«Да уж, с чем-с чем, а с именами в нашей семье все было нормально», с удовлетворением прервала необузданный поток мыслей Соня-Шейна. Конечно, если можно было назвать «нормальной» ситуацию в советской школе, когда имя лучшего преподавателя английского языка и по совместительству самой популярной классной руководительницы, воспитавшей не одну плеяду учеников, по сей день благодарных своему любимому педагогу за ее небывалую, «гремучую» смесь жесткой, на первый взгляд в чем-то даже жестокой дисциплины с нежной сердечностью, чуткостью и искренним желанием добра всем своим подопечным – имя, ставшее в их 382-й школе Ленинского района, чуть ли не нарицательным, было Ида Моисеевна.

К слову сказать, мамину сестру, тетю Галю, преподававшую математику в школе №237 на другом конце города все почему-то называли Галиной Михайловной. «А, может, они с мамой просто сводные сестры?» не раз приходило на ум маленькой Сонечке. Нет, конечно, на лицо – общее, фамильное сходство, причем сходство именно с коренастым, кареглазым дедом – Михаилом Семеновичем, а не со статной бабушкой Дорой, но… кто поймет их, этих странных взрослых? В самом деле, откуда маленькой Соне было знать, что такое быть Моисеем по паспорту? И оно, наверное, к лучшему…

Так как в современном Израиле понятие отчества присутствует только в переводной русской литературе, которую мало кто читает, мама, переквалифицировавшись в частного репетитора, стала здесь просто Идой, что, по ее словам, ей очень льстило – ведь так чужие люди называли ее лишь в далекой молодости. «Я прямо помолодела!» кокетливо обращалась она к папе, рассматривая в зеркале очередную морщину в уголке левого глаза.

А вот папа со своей стороны жаловался, что с приездом в Израиль, на старости лет потерял свою индивидуальность. Ведь если там, на чужбине достаточно было тихо-тихо шепнуть на улице: «Яков!» (ну, или просто позвать: «Яша!»), и Яков Григорьевич мог быть уверен: это – к нему. «А здесь я по привычке оборачиваюсь на каждого «Я-а-а-к-о-ва!», и в большинстве случаев оказывается задним, так сказать, числом, что обращаются к кому-то совсем другому…»

Продолжение (когда-нибудь) следует

Что ж, Соня всегда одевалась скромно. Во всяком случае, в рамках канонов того общества, в котором находилась. Родимое пятно на правой коленке не позволяло ей носить шорты и юбки, выше колен. Пуританское родительское воспитание – оголять плечи. Здравая оценка собственной фигуры – облегающую одежду. Поэтому даже на выпускной вечер в школе она пришла в атласных черных брюках и белой блузке с ма-аленьким декольте и кружевными рукавчиками и, разумеется, никто не пригласил ее на танец. А ровно через год она кружилась в безудержном танце в белоснежном платье своей мечты – расшитом бисером, с кружевами, воланами, шлейфом, занимавшим, по крайней мере, половину зала. Мама, подруги детства, сокурсницы, тетя Поля, рабанит Кац, Галина Михайловна, Машка и Лилечка, новообретенные знакомые, дальние родственницы и совсем незнакомые счастливые, радостные лица («этому нужно поучиться: так радоваться счастью совсем чужого человека», промелькнуло в голове у Сони, хотя, может, счастью чужого радоваться и проще, чем счастью того, кого ты, на свою голову, слишком хорошо знаешь, или счастью близкого, с которым ваши установки на счастье кардинально расходятся) – все они слились в едином шуршащем, радужном вихре.

Правда, по странному стечению обстоятельств именно Соню по жизни то тут, то там отчитывали за нескромность в одежде. В советской школе – за то, что на классном представлении для педагогического состава в День Учителя она,  не согласовав свои действия с дирекцией, посмела появиться на сцене… в брюках! То, что играла она роль Дедки в пьесе «Колобок» по причине того, что актеры мужеского пола из их четвертого А класса «выпендирваться перед училками» единогласно отказались, смягчающий доводом в ее пользу не послужило. Возможно, и ее «европейское» происхождение сыграло не последнюю роль в этом показательном спектакле-распекании.

В Израильской школе Соне досталось уже за то, что она посмела явиться в класс… в юбке! Юбка, к слову сказать, была довольно просторной и достаточно длинной, а школа – светской. «Ты что, не понимаешь, что это – не скромно? Во-первых, в ней ты явно выделяешься из всех девочек и привлекаешь всеобщее внимание, а, во-вторых, данный предмет гардероба склонен стремиться вверх усилиями погодных условий и/или человеческого фактора, преимущественно мужского пола! Понимаешь?» Соня молча заморгала ресницами, в самый неподходящий момент столь халатно допустившими предательский побег скользких заговорщиц-слезинок из своей темницы. Она не понимала ни слова. Это был ее девятый день в Израиле.

Директриса смягчилась, позвала опытного переводчика из параллельного класса – «Игор» был уже «старожилом» и успел проучиться здесь больше полутора месяцев, но и, прибегнув к его профессиональным услугам, не добилась желаемого эффекта: Соня искренне не понимала, что тут такого нескромного. Но любимые юбки, платья и сарафаны, так любовно упакованные мамочкой и так преданно сопровождавшие их в чемоданах через три границы (летели они на Родину через Прагу и Будапешт),  с тех пор носила только «на воле».  

«Понимаешь, скромность – понятие субъективное и относительное, - терпеливо пытался вразумить Сонечку папа. – Вот, например, на пляже находиться в купальнике – вполне себе прилично. А что бы ты сказала, если бы увидела даму в купальнике в автобусе?» - «Я бы сказала, что носить купальник неприлично нигде! Т.е. даме я вряд ли бы вообще что-то сказала – вдруг она дикая, а тебе вот говорю». «Оставь ребенка в покое! Безнадежный случай», мамин голос на кухне силился одолеть журчание крана и звон горы посуды, которую параллельно силились одолеть мамины руки.

- Слушай, а, может, отправим Соньку с ее замашками в религиозную школу, а? И одеваться будет по-человечески… - с робкой надеждой в голосе предложил папа маме за полуночным ужином, рассеянно размешивая ложечкой несуществующий сахар в пузатой кружке допитого чая.

- Чтобы вместо того, чтоб учить математику, она целый день раскачивалась у стенки?! Молитвой это у них называется, - увы, в вопросах математики мама была непреклонна. – Да и насчет «одеваться по-человечески» ты, явно, преувеличиваешь. Видела я эти религиозные школы! Идут себе туда красотки в обнимку с дружками и натягивают какие-то серо-бурые мешки в складочку, по недоразумению кем-то еще именуемые юбками, на свои джинсы прямо у входа в школу.  

- Да, наверное, ты права, - папа, наконец-то отложил ложечку в сторону и попытался хлебнуть несуществующего чая.– Пусть лучше учится математике, чем лицемерию, - мама молча подлила ему еще полкружки из чайника и положила два блестящих кубика (или все-таки параллелепипеда?) рафинада на блюдце рядом, - Эх, наверное, настоящие религиозные школы есть только в Иерусалиме, но мы туда уж никогда не переедем.

В Иерусалим они переехали, но в «настоящую религиозную школу» Соня так никогда и не попала.

Продолжение следует, критика приветствуется

За что? За что?…За что, говорится, удостоились евреи исхода из Египта? За то, что не изменили они своих имен, своей одежды и своего языка. И за то, что сумели сохранить свои святые тайны. Имя, одежда, язык. Не бывает имен у животных. Есть у них только клички. Нет у животных одежды. Есть только шкура, да шерсть. Нет языка. Есть сигналы. В тупых рабов, в животных пытались превратить евреев египтяне. Втоптать в грязь, сравнять с землей и глиной. Но не изменили евреи своей уникальной, человеческой сущности - своим именам, своей одежде, языку – столь разительно отличным от породы египтян. Сумели сохранить свою священную тайну – человеческий облик, хранимый, несмотря ни на что. Всегда и везде. И в Пасхальную ночь мы обмакиваем горькую зелень в сладкий харосет - символ той самой глины, в которую хотели нас втоптать.

Имя. Одежда. Язык. Зеркало и маска. Обнажение сути и ее сокрытие. Какой уродливой душонкой могут обладать Елены, Изабеллы и Венеры! Сколько разврата, лицемерия, порока может скрываться под паранджой! Как часто «я тебя люблю» несет в себе вопрос «а что мне от этого будет?» И как же трудно не изменить себе и сохранить незапятнанными все внешние оболочки своей божественной души. Гармонию одежды, языка, имени. Цельность своего «я»…

Сонины познания в идише ограничивались парой-тройкой фраз.  «Гевалт!», «Азохен вей», «Их вил эссен/шлофен/тринкен/шпацирен»[1] и «аицен паровоз»[2]. Вот, пожалуй, и весь словарный запас. «Достаточный для первой поры замужества», шутила мама. О существовании ладино Соня и не догадывалась. Правда, довольно бойко разговаривала на современном иврите. Да только можно ли назвать это знанием святого языка? По этому вопросу Соня так и не пришла к однозначному, собственному мнению, а с Михоэлем они эту тему как-то и не затрагивали. Интересно, что бы он сказал по этому поводу?

Что такое «еврейская национальная одежда» Соня тоже плохо себе представляла. Почему-то в голову сразу пришли школьные воспоминания: одноклассницы Таня и Вика (вроде бы с ними тогда еще был Толя, или это ей только кажется?) они листают на перемене классный журнал. Как же они до него безнаказанно добрались? Ну, да, конечно! Вика была старостой класса, Таня – «ответственной за учебу», в чьи «обязанности» входило переписывать оценки из журнала в дневники. (Интересно, бывали ли такие должности и в других школах? Надо будет спросить у Михоэля). Ну, а Толя – да, да, он там точно был! Потому что там, где была Таня, непременно был и Толя. Тем более что в тот день он к тому же был дежурным.

«Ребята! Вы представляете себе! – Танин голос, казалось вот-вот возьмет верхнее «си» второй октавы – А Мошевицкая-то, оказывается, совсем не русская!» Сонечка не успела сообразить, втянуть ли ее голову в плечи или гордо ее поднять, а Таня победоносно продолжала: «Она – европейка!» В графе национальность гордо красовались три буквы – е, в и р. И точка.

Почему-то эти три буквы с точкой приходили Соне на ум при виде дресс-кода религиозных евреев – строгого черного костюма, белой рубашки и обязательной шляпы. («Ты ее носишь специально, чтобы никто не догадался о наличии кипы?» съязвила она Михоэлю на их первой встрече, словно желая отомстить «этому фанатику» за то, что тот посмел очаровать ее с первых секунд их беседы). Или, может, можно назвать «еврейской» традиционную одежду польской шляхты, нетрадиционно окрашенную в черный цвет?

И если подобные сомнения одолевали Соню в отношении мужской моды, то в вопросе, что такое «национальный женский костюм» – тут уж Соня окончательно терялась в догадках. Михоэль любил говорить, что национальная черта еврейской одежды, особенно женской – скромность.

Что ж, Соня всегда одевалась скромно. Во всяком случае, в рамках канонов того общества, в котором находилась. Родимое пятно на правой коленке не позволяло ей носить шорты и юбки, выше колен. Пуританское родительское воспитание – оголять плечи. Здравая оценка собственной фигуры – облегающую одежду. Поэтому даже на выпускной вечер в школе она пришла в атласных черных брюках и белой блузке с ма-аленьким декольте и кружевными рукавчиками и, разумеется, никто не пригласил ее на танец. А ровно через год она кружилась в безудержном танце в белоснежном платье своей мечты – расшитом бисером, с кружевами, воланами, шлейфом, занимавшим, по крайней мере, половину женского зала.

Продолжение (бли недер) следует

[1] Я хочу есть/спать/пить/гулять

[2] Пыхтит, как паровоз – на «современном иврите»: «биг дил»!

Гм... Решила я тут попробовать свои силы в художественной прозе и начала писать небольшую повесть. Полуавтобиографическую. Под кодовым названием 21.

Почему "21"?  А вот попробуйте догадаться сами. и не забывайте делиться своими догадками  (Мой муж, например, предположил, что в честь гиматрии его имени - Хагай, и, может быть, он в чем-то и прав, хотя, честно говоря, я об этом не думала). Приз не обещаю. Ибо пока мне предложить вам нечего. Кроме, разве что, первой части первой главы. Но она и без того перед вами.

Любая критика приветствуется. Учитывается - не любая.

Итак

21

"אהיה אשר אהיה" –

"Я   б у д у   с ними в этой беде,   к а к   б у д у  с ними, когда поработят их другие царства. Сказал Ему (Моше) : "Владыка мира! Как мне говорить им о другой беде? Разве мало им этой?" Сказал Он ему: "Ты прав - "так скажи: Я буду..."  Раши на Шмот 3:14

Пробуждение

Озорной лучик, играючи проскользнул сквозь жалюзи и пощекотал тугой бочок подушки  с бело-розовыми разводами на лиловом фоне. Соня сладко потянулась и с еще зажмуренными от прекрасного сна глазами (детали и смысл сна уже растворились в забвении, но его карамельно-золотистый аромат еще не успел испариться) залепетала: «Мода ани лефанейха… Благодарю Тебя, Царь вечно живущий за то, что вернул мне мою душу…». На этом слове Соня подскочила, окончательно сбросив с себя оковы сна.

 Уже далеко не первый день и не первый месяц Соня начинала свой день с этой «стандартной» еврейской фразы. Но вдруг сегодня эта фраза затронула какие-то тонюсенькие, недосягаемые до этого утра фибры души, заиграв на них чарующую мелодию пробуждения. Так бывает с бриллиантом на старом кольце. Годами оно цепко обнимает твой палец, не расставаясь с ним ни на секунду. К нему уже давно привыкла не только ты, но и все твои знакомые и подруги - настолько, что он даже перестал вызывать их зависть. И вдруг – причудливая игра светотеней, и капелька света падет на одну из его досель незамеченных тобой граней, и та заискрится новым светом, и ее блеск отразится в блеске твоих глаз, и ты шепчешь: «Какая прелесть!», и родное кольцо становится еще милее и роднее.

«Душу вернул мне! Душу! А сколько лет прожила я без души? И сколько вокруг так и продолжают жить себе без души, даже не отдавая себе в этом отчета? То есть душа-то она вроде тут, рядом, а ты всю жизнь так и живешь, и живешь без души, будто она обитает в параллельном тебе мире… »

«За что? За что мне такое счастье?» этот вопрос Соня безотчетно задавала себе почти каждый день с тех пор, как решила связать свою судьбу с Михоэлем, а следовательно – с еврейством. Хотя сам Михоэль вряд ли бы одобрил такие вопросы. На самом деле, к еврейству Соня тянулась давно. Недаром же все-таки ее познакомили с Михоэлем. Она прилежно (и – заметьте: вовремя) зажигала субботние свечи и вообще соблюдала шабат и еврейские праздники, никогда не смешивала мясного с молочным и скрупулезно отсчитывала положенные шесть часов между сытным пловом и молочной шоколадкой с изюмом и орехами. У нее даже была отдельная посуда для мясного и молочного. Правда, никогда не побывавшая в микве. Да и готовить в ней Соня никогда не готовила. В конце концов, для чего существуют на свете родители?  А родители Соню любили и с готовностью выполняли почти все ее прихоти, благо Соня, по большому счету, была девочкой благоразумной и рассудительной, и прихоти у нее были, скажем так, сносные. Во всяком случае, в глазах родителей, а большего ей и не требовалось.

Раз в день (преимущественно по утрам) Соня обращалась к Творцу своими словами. Раз в день (преимущественно перед сном) раскрывала сидур и читала Шма, Исраэль. Раз в неделю Соня, чей гардероб ломился от всевозможных блузок, юбочек и платьев всех цветов и фасонов, носила брюки. По привычке. Раз в неделю, по шабатам слово в слово читала благословение после еды. «Чтобы благословение не вошло в привычку и не произносилось бы машинально, «на автомате»». Так считала Соня и охотно комментировала свои действия, если кто-нибудь ее об этом спрашивал. Но спрашивали ее немногие.

Знакомство с Михоэлем сорвало с нее покровы полумер. Честно говоря, она и сама, вероятно, внутренне к этому стремилась. Но сделать главный шаг она никак не могла в одиночку. А Михоэль не мог в одиночку больше жить. Они протянули руки помощи друг другу. Невидимые глазу, но столь ощутимые, осязаемые ими обоими. Они решили стать одним целым. Как две руки. Без деления на правых и левых. Единым целым. «Посему оставит муж своего отца и свою мать, и прилепится к своей жене, и будут они единой плотью».

Продолжение (скорей всего) следует

Ну, вот. Честное слово, ничего писать я не собиралась! Но прочитав сегодняшнее обращение всеми уважаемого реб Гади Поллака не удержалась. Порылась в своих дневниках и... Эх, если б мы знали от каких мелочей порой зависят жизненные  решения...

Во-первых, на свою собственную свадьбу я решила прийти без очков. С моей близорукостью – решение, мягко говоря, достаточно смелое. Последний раз до этого я была без очков лет эдак десять тому назад… Но вы же понимаете, что без очков любая невеста в сто раз красивее (а заодно и ее жених!). То, что при входе в зал мне предстояло подняться по многочисленным ступенькам в платье со шлейфом и туфлями с десятисантиметровыми шпильками, меня нисколько не смущало. Но представить себе, что без очков я не узнаю жениха, я не могла даже в кошмарном сне. Хорошо, что меня сопровождали и мама, и (на тот момент) будущая свекровь. Правда, не узнала я его по очень веской причине: он НЕ улыбался. А представить себе, что при виде меня лицо жениха не озарится улыбкой, я не могла (см. дальше по тексту). Не улыбался он тоже по очень веской причине: во-первых, невеста, за которой он лично послал машину, по независящим от нее причинам (пробки, товарищи, пробки) опоздала, как минимум, на час, во-вторых, «цветочное оформление зала», за которое мы заплатили немалые деньги, оказалось разбросанными по всему залу цветочками, в-третьих, мое роскошное свадебное платье пришлось ему совсем не по вкусу. Что касается меня, я твердо решила (правда, только про себя), что дам ему последний шанс – и если только при моем входе под хупу он посмеет не улыбнуться, хупы не состоится!!!

Потом было еще несколько мелких происшествий в виде прожженной фаты и т.п. Но вот уж наступил самый ответственный момент: жених закрыл фатой мое лицо и пошел к хупе. Следующим этапом должно было стать мое шествие к хупе. Не тут-то было. Я вдруг вспомнила, что краем уха слышала, что перед хупой невеста должна снять все украшения в память о грехе золотого тельца. И вот я лихорадочно начинаю снимать с себя кольцо, цепочку с кулончиком – и… кулончик предательски исчезает, предположительно внутри моего роскошного свадебного платья. «Все! Я никуда не иду! Не хочу стоять под хупой с золотым тельцом!» Стоящая рядом рабанит бледнеет, предлагает отвести меня, переодеть, перетряхнуть все платье – все, что угодно, лишь только чтобы спасти положение. Я остаюсь неумолимой. При этом все эта драма разворачивается полушепотом  – ни спустившиеся вниз мужчины во главе с женихом, ни толпящиеся позади меня женщины не понимают, в чем задержка. И тут моя тетя – дай Б-г ей здоровья! – задает совершенно невинный вопрос: «Ой, а что мы стоим? И чей это кулончик тут на полу?» Все! Спасение! Спускаемся по шикарной лестнице вниз, к хупе. Непосредственно перед входом в хупу я пристально смотрю в лицо жениха: ага, улыбается! Эх, знал бы он, насколько вся наша дальнейшая жизнь зависела от одной-единственной улыбки…Кто знает, может быть, и не улыбался бы...

Мое счастье пахнет жасмином… Тонкий запах жасмина встретил меня с порога моего нового дома – дома, который мне еще предстояло строить и строить. Запах, который сопровождал меня еще долгое время и после того, как я сняла свое белоснежное подвенечное платье и облачилась в домашнюю одежду. Запах начала пути и надежды на будущее.  Надежд, частично реализованных, частично – пока еще не очень…  Запах вечной молодости и вечного движения.

Мое счастье пахнет этрогами… Ароматом этрога на этот раз встретил меня дом через два дня после рождения очередного, долгожданного чуда. Этроги в промышленных масштабах лежали в огромных картонных коробках на кухне. «Чтобы мамочка сварила нам свое фирменное этроговое варенье!» щебетали дети… Запах радости непокоя, и детской непосредственности, и райского ощущения, что ты еще полезен и нужен на этом свете.

Мое счастье пахнет детскими подгузниками – величайшим достижением мирового прогресса во имя родительского комфорта. Первичным индикатором, что с малышами все более-менее в порядке. И жизнь идет своим чередом. И надо только учиться не пропускать самый важный момент, держа нос по ветру и вовремя улавливая ветер перемен…

И легким ароматом кориандра домашних, шабатних хал. И едким запахом сжигаемого отделенного кусочка халы, ради которого вся эта еженедельная выпечка и затевается.  И воздухом, который, казалось бы, не должен иметь своего запаха. Но что поделаешь, если весь воздух вокруг нас пропитан ароматом счастья?! Ведь счастье – оно везде. Нам остается только уловить его тонкий запах…  

В этот четверг, канун рош-ходеш Хешван, Всевышний в очередной раз совершил с нами Свое необыкновенное "обыкновенное чудо", которое в эту самую минуту (и не только) я держу на руках. Теперь наш домашний женский уголок пополнился на еще одну душу (правда, все еще уступая мужской половине, по крайней мере в количественном отношении).

Появилось чудо на свет весом 4085 г. А зовут его, т.е. ее - Батшевой-Эстер.

Вы никогда не задумывались над вопросом, почему на Рош-Ашана евреи желают друг другу «Хорошего и сладкого года»? Ведь если год хороший, он автоматически сладкий, и наоборот. От имени раби Менахем-Мендела из Коцка я когда-то слышала следующее объяснение.

Мы довольно часто путаем понятия «наслаждение» и «счастье». Можно съесть килограмм сладостей, получить колоссальное удовольствие, но при этом будущие походы к зубным врачам, диетологам и гастроэнтерологам являющиеся прямым следствием этого временного наслаждения, вряд ли доставят нам счастье.

С другой стороны, больному человеку самые горькие лекарства смогут возвратить потерянное здоровье и обрести новое счастье, но сами по себе они вряд ли доставят ему большое удовольствие.

Иудаизм, как мы знаем, не видит в наслаждениях ничего предосудительного. Но лишь в том случае, если они не идут вразрез с понятием «счастья».  Поэтому-то в наших традиционных, новогодниях поздравлениях мы не стесняемся желать друг другу «сладкого года», но только после того, как желаем друг другу года «хорошего».

Хорошего и сладкого года! Шана това у-метука!

Пять лет. Прошло ровно пять лет с тех пор, как скоропостижно ушел из жизни мой отец, Яков бен Борис ת.נ.צ.ב.ה.. Да будет память о нем благословенна.

Странная вещь – наша память. Вот человек живет себе, живет. Спит, ест и пьет. Гуляет и поет. Рыдает, шутит, сопереживает. Совершает уйму дел – хороших и праведных. А потом он уходит, и в памяти остаются какие-то эпизоды, порой, казалось бы, ну, совершенно второстепенные.

Помню, как позвонила ему в Питер, когда мой муж попал в автокатастрофу. В который раз предложила приехать к нам, в Израиль. В который раз наткнулась на отказ. На этот раз мотивированный: «Понимаешь, Рути. Родители должны своим детям ДАВАТЬ. Вот мой тесть, твой дедушка, сколько дал нам с твоей мамой в свое время! Столько добра, да будет память его благословенна! А я? Мне, увы, пока нечего ДАТЬ». Я в ответ промолчала. Наверное, зря. Потому что про себя я тогда подумала: «Иногда самое большее, что мы можем ДАТЬ – это просто БЫТЬ. Быть рядом. И точка».

Прошло еще несколько лет. Папа все-таки к нам приехал. И сумел ДАТЬ мне, пожалуй, самое дорогое и драгоценное, что могут дать еврейские родители своим детям – еженедельное родительское благословение. Практически каждый шабат мы собирались вместе за субботним столом, и пока мой муж благословлял наших сыновей, желая им уподобиться Эфраиму и Менаше, папа возлагал свои руки мне на голову со словами: «Да сделает тебя Всевышний подобно Саре, Ривке, Рахель и Леи…» Ну, и  так далее.

Получилось это как бы само собой. Как-то мы были в гостях, и хозяин дома – ровесник папы, благословив свою младшую дочь – ровесницу моего младшего (на тот момент) сына, спросил папу: «А Вы почему не благословляете свою дочку?»  С того шабата это стало еженедельным ритуалом. А ведь стремиться получить родительское благословение – одно из проявлений нашего почета к ним, практическое выполнение одной из десяти заповедей.

С тех пор, когда у меня порой нет физических или душевных сил, когда я ощущаю себя настолько потерянной или обескураженной поведением детей, что чувствую, что мне вроде как просто нечего им дать, я вдруг вспоминаю, что достаточно просто БЫТЬ. Быть рядом. И еще я сразу же обращаюсь к Источнику Благословений: «Помоги! Благослови и охрани моих детей! Ведь и они, и я, и все мы – Твои дети!»

Еще одна вариация на тему выбора. На этот раз выбор касается того, как мы смотрим на этот мир, на окружающих (и в первую очередь – близких), и, соответственно, как видение близких отражается на нас самих. Пища для размышления…

Меня считал своей ты Леей,

И называл меня так вслух,

И думал: «Дорасти сумею ль?»,

И лопались сердца от мук.

О красоте лица и стана,

О беззащитности души

Судить по снимкам я не стану

И ныть: «Свет-зеркальце, скажи…»

Но вязкая взялась вдруг вялость

Вместо сердечной простоты,

И мне досталась лишь усталость,

На «я» распался мир и «ты».

С повадками ручного зверя

Я принимала все всерьез…

А я была твоей Рахелью

С глазами мягкими от слез.