Поиск
Ита Минкина
Ита Минкина

Между нами

22.01.2017 17:01

 

— Понимаешь, — грея руки о чашку с чаем, осторожно проговорила Адель, — он мне в принципе нравится, но…

Пар скрыл ее лицо или это тень промчалась по нему? Подруга Адели — Таня — так и не поняла. Она была из России — Таня — и любила определения, за которыми стоит что-то конкретное. Осязаемое. Поэтому она поежилась и, выдержав для приличия паузу, спросила эхом:

— Что «но»?

В принципе, Адель была девушкой предсказуемой, однако с тех пор, как она и Адель начали соблюдать мицвот, к характеру Адель прибавилась эта черта — Таня называла ее «внутренняя экспозиция».

— Но…

Таня посмотрела в окно, сдвинула короткие брови на круглом, с ямочками на щеках,  лице, вздохнула и сделала еще одну попытку вылепить чахнущий разговор: добавила решительно:

— Но он тебя раздражает — этот парень?

— Я такого не говорила, — очнулась Адель, закрутила прядь волос так, что в оконном отражении пасмурного дня качнулся тонкий силуэт и снова замер. — Я такого не говорила… Он хороший парень и… Но он какой-то… нерешительный. Не смелый, понимаешь?.. — она снова обхватила чашку и задумалась.

Таня подперла подбородок рукой и нахмурилась:

— Ты скажи мне, пожалуйста, одну вещь… Только не думай полчаса, хорошо? А быстро ответь — он тебе нравится?

Адель улыбнулась одноразовому картонному стаканчику и проговорила, обращаясь исключительно к нему:

— Он мне… нравится. И даже… больше, чем хотелось бы…

 

Таня:

Сказать, что центральная автобусная станция — это подходящее место для шидуха, можно, мягко говоря, лишь с большой натяжкой: во-первых, много людей вокруг мелькает, и они не только мелькают, они, если слегка зазеваешься, еще и толкаются. А для молодых людей, которые только пытаются найти кого-то для себя единственного среди океана людей, это очень неудобно, когда вокруг суетятся люди — среди них тяжело разглядеть и расслышать голос. Это для людей, которые друг с другом много лет, уже нетрудно — они друг друга среди тысячи найдут. И слышать им тоже не всегда необходимо — иногда это вовсе лишнее, или даже еще проще — они уже по выражению знакомого лица, которое мелькает среди скопления других лиц, могут догадаться, что другой ответил или о чем попросил. Например, он или она попросил/-а: а давай никогда не будем здесь больше ходить, среди этой толпы. Это вполне можно — по знакомым глазам среди рыдающей и воющей музыки центральных станций и обилия рекламы, огней и магазинов одежды — это можно расслышать. Но это только по хорошо знакомым глазам можно понять, или, например, вот это — а не купить ли мне новые туфли? Это тоже по глазам вполне можно понять.

Да, но по незнакомым глазам, которые еще даже не научился различать среди сотен других, — ничего понять нельзя. И поэтому лучше выбираться из такого места, которое напрочь давит человеческую оригинальность и воспринимает человека лишь как некое приспособления для ношения кошелька, которое незамедлительно стоит облегчить, и именно в нашем магазине или в этой нашей забегаловке.

И сколько там фалафельных — их там такое количество, что, если бы встречу можно было бы проводить в фалафельной, то на каждую встречающуюся пару хватило бы по личной фалафельной или даже по две. Да дело в том, что в ходе встреч должны выкристаллизоваться такие тонкие чувства или предпочтения, которые мало сочетаются с запахом масла для жарки и вообще грубоватой обстановкой. Пришла тут одна пара супружеская в фалафельную. Жена — израильтянка, а муж — англичанин, в смысле еврей из Англии, и  он свою жену, видимо, так достал этим «овсянка, сэр», что она решила привести его в фалафельную: мол, поешь нормальной еды и вообще расслабься от своих сильно английских манер. Ну, подали им фалафель, а его как подают — в таком сером конверте промасленном, из которого торчит пита, а в ней шарики жареной такой смеси из хумуса — это родственник фасоли, но только не вареный, а лишь замоченный, растолченный и сразу зажаренный, — это-то и есть фалафель. И все это окружено поленницей чипсов, завалено по уши салатом и солеными огурцами, а сверху еще обильно полито тхиной. Тхина — это тоже такая чисто средиземноморская вещь, которую в первый раз невозможно пробовать без содрогания, зато потом без нее уже, вроде, и жить невозможно. То есть, если попробовали и сразу не умерли, то потом всю жизнь уже есть будете.

Так эта пара, про которую я вам уже начала рассказывать, ну, где муж из Англии, — подали ему этот, значит, промасленный пакетик с питой и всем содержимым: мол, ваша пита, сэр… Так он чуть не сел. То есть он нормально сел и попросил нож. Жена ему говорит: милый, зачем тебе нож? Он говорит: ну как же так, дорогая, мне нужен нож и вилка, чтобы этот продукт есть… Если вы где-нибудь в центре страны набредете на фалафельную, где до сих пор посетители  катаются по полу, так и знайте — это именно то место, где побывала эта пара.

 

...

Адель:

Мы шли с ним по улицам вечереющего города, и я чувствовала, что оба мы попадаем под очарование этих закатных минут. А вы знаете, для меня это был очень непростой момент, чтобы мы вместе — с человеком, с которым я хочу связать свою жизнь, — чтобы мы оба попали под очарование одного и того же... вечереющих улиц, людей, спешащих домой… Какого-то чувства умиротворения, которое растекается с каждым уходящим за крыши лучом… И разговор между нами как-то сам собою стих. Не то чтобы нам не о чем было говорить, но нам было хорошо вместе молчать. И это очень хорошо, на мой взгляд, когда вам приятно с кем-то помолчать. Иногда помолчать — это сближает сильнее, чем говорить. За молчанием скрывается что-то личное, глубокое. И мне это нравилось, но в то же время раздражало: а чего он молчит? И, когда мы поженимся, он будет молчать? И будет ли он вообще что-то делать? От мужчины ожидается, чтобы он был занят делом, чтобы принимал решения, чтобы проявлял активность. А этот парень — с ним здорово помолчать, но ведь на этом жизнь не построишь?

 

…Адель, конечно, очень хорошая девушка, и она мне нравится. Даже очень. Но от нее исходит такой заряд конкретики, что просто тоскливо становится. И при этом она такая активная, такая, что… от ее активности тоже тоскливо становится. Я всегда немного сторонился слишком активных девушек. Они могут быть прекрасными хозяйками, и это важно, я все понимаю, но… иногда это уже слишком. То есть для кого-то другого это, может быть, в самый раз, но для себя я решил. Это не для меня. Она неустрашимая какая-то. И в воду, и в пламя пойдет и народ за собой поведет. Это хорошо для восстания — такая женщина, но для меня… для моей семьи… спасибо, и расстанемся добрыми знакомыми.

 

Адель:

…Если бы не эта собака, я бы сказала (молча) так: «Знаете, молодой человек, нам с вами не по пути…».  И я бы никому кроме Тани не объяснила, в чем дело, но ей бы сказала: «Он мужчина или легкий призрак вечереющего города?» Такой он мягкий, как эти тени, такой нерешительный, как далекие голоса, такой же призрачный, как след самолета в небе… и так далее.

 

А тут эта собака. Я как… я как… завизжу! Нет, я просто закричала на всю улицу. У меня страх перед собаками, Таня знает, он с детства, этот страх, никак победить его не могу. И как только кажется, что я уже не боюсь, как тут собака… И тут эта собака!!!

Я побежала через все улицу назад, потом вспомнила, что от собак нельзя убегать, и запрыгнула в какой-то подъезд, и вознеслась, прыгая через две ступеньки, на какой-то неслыханный этаж… И долго не могла перевести дух, и дрожала от страха и от ужаса, что эта собака гонится за мной и сейчас забежит сюда… Потом этот страх немного отпустил, собака не появлялась, и я стала опасаться, что жители этого подъезда откроют двери и спросят: "девушка, кого вы здесь ищете? И как вы сюда попали, в наш подъезд с интеркомом?". Я не помнила уже, как забежала в этот подъезд, и, может, я кого-то оттолкнула по дороге? И где этот парень теперь, и что он обо мне подумает? И мне так не по себе стало… Как бывает, когда какая-то маленькая, но очень неприятная тайна выходит наружу… Ладно, сказала я себе, все равно я уже с ним не…

— А, вот ты где! — сказал он, поднимаясь по лестнице. — Я тебя всюду ищу. Не бойся, эта псина убежала.

— Убежала? Точно? Ты сам видел?

— Точно. Да она и нестрашная совсем. Она, кажется, домашняя или еще недавно была домашняя. Я ее прогнал и пошел тебя искать.

— Прогнал?? Ты.. Прогнал... Собаку?? Ты не боишься собак?!!

 

Таня

Они шли себе по улицам, я их еще у центральной станции заметила. У меня там бабушка живет. И я бабушкиного Ремсика выгуливала. А Ремсик такая неслабая собачка, особенно тому, кто его не знает, он покажется слонодавом. И тут идут они себе, и я вижу, что разговор у них не клеится. Она на него смотрит и хмурится. И он такой идет, весь из себя Огюст де Сент-Клер. Шляпа, шарфик, очки. И вот, как он очки поправил, я так сразу все и поняла.  И Ремсик вдруг у меня вырвался и рванул к ним. Или я его сама отпустила? Не знаю... И он радостно к ним побежал… Вечером Адель мне позвонила. Сказала, что он сделал ей предложение. Прямо там, в подъезде. На девятом этаже, куда она забежала без лифта. Хороший парень оказался. Я ей себя не выдала. И думаю, где-нибудь и мой парень есть, ведь есть же?..

 

по мотивам настоящей истории

08.01.2017 21:59

 

 

 

…А с остановками у нас вообще очень прикольно. Район — новый, застройка однотипная, и, как в одном старом фильме, который когда-то традиционно показывали первого января, дома легко перепутать. Вот водители и путают: район незнакомый, маршрут новый и тоже, что понятно, незнакомый. И тут разыгрался невероятный в своем роде роман-треугольник, мало чем уступающий по накалу трагедии семей Монтекки и Капулетти. Между мальчишками двух соседних дворов и остановкой. И происходило это так.

Как-то вечером, когда зимнее мачеха-солнце неравно делило последние лучи между крышами, пассажиры, выпрыгнув на асфальт остановки и привычно свернув в типовой проулок, внезапно ощутили себя в стране грез. То есть вроде бы это твой двор (район, повторяю, новый), а вроде бы и не твой… И вроде бы сошел на своей остановке, и свернул туда — а подъезд-то не тот! И люди, машинально шагая к своему подъезду, у входа останавливались как вкопанные — ну, не мой это подъезд! Хотя переехали все недавно, и остановка явно моя, двор вроде бы… тоже… А подъезд не тот!!! Кое-кто решил, что это сон и все мы спим… Вопрос только, кто здесь спит и видит сон, а кто, так сказать, персонаж чужого сна… Кое-кто решил, что это старость и маразм, наступивший в расцвете лет, в ответ на озоновые дыры и глобальное потепление. Кое-кто решил, что это массовое помешательство и происки марсиан… В общем, антропологу, если бы таковой нашелся, было бы очень интересно проследить за тайными людскими тревогами начала (скажем, что еще начала) нашего века, которые вскрылись (тревоги) при решении трудной для уставших голов задачи…

И что самое странное — это повторялось не раз и не два! Иногда выходишь из автобуса, сворачиваешь в проулок — и вот он, твой подъезд. Стоит и дожидается тебя, как родной. А иногда все тоже самое — и главное, что и номер автобуса тот же, а подъезд — не тот!

И самое-то обидное, что и связать это ни с чем не удавалось! Ни с погодой, ни с магнитными бурями, ни с повышением цен, ни с концом месяца! Вот что самое странное!

А разъяснилось так просто! Дальше некуда, как просто! Но невероятно. Ну просто ни одному нормальному человеку в голову бы не пришло. И если бы мы с вами встретились лицом к лицу, что тоже невероятно, конечно, но не так все-таки, как эта история с остановками, так вот, если бы, скажем, задали бы вам вопрос: ну как вы объясните такое явление? Что жители домов, здравомыслящие люди, местами с высшим образованием, не замеченные в употреблении наркотических и алкогольных препаратов, совершенно трезвые и даже несколько строгие по характеру по причине возвращения домой после работы, с разными званиями — академическими и банковскими — все как один время от времени не могут с первой попытки найти свой подъезд? А? Есть у вас объяснение или хотя бы слабый намек на него? Нету? Ну да, и ни у кого не было… Поначалу. А выяснилось неожиданно.

Как-то двое сорванцов были замечены в выкапывании и выдергивании железного кола с остановочным указателем. И они этот кол с натугой выдернули и с таким увлечением понесли куда-то, словно где-то поблизости открылась точка приема металлолома.

В общем это не так уж далеко от иронии истины. В одну из последних войн — знаете, наши соседи из Газы время от времени из братских чувств перебрасывают кое-что через границу, — так вот, в один из таких разов они, вы не поверите, но я-то видела своими глазами, забросили железную трубу, которую набили взрывчаткой. А трубу-то эту они срезали с остановки. И даже железная копилка для цдаки оказалась так хорошо приварена, что прилетела вместе с грузом обратно, в родную страну! И, конечно, она не разорвалась… еще бы, ей только этого не хватало! Все ж таки еврейская труба с самой что ни на есть заповедью помощи бедным. Вот не помню только, вытрясли арабы монетки из железного ящика или нет?..

Да, но возвратимся к нашему роману. Где, как вы помните, разумные люди не могли отыскать свой подъезд.

Выяснилось, что мальчишек из разных домов одного района захлестнула волна соперничества: почему это остановка, в просторечии — железная палка с желтым щитом на верхушке (еще не успели поставить скамейку и прочее), так вот, почему этот штырь с остановкой должен торчать у входа в ваш проулок, а не в наш? И такие страсти разыгрались вокруг этого… что резвые мальчишки, взвесив за и против, выдернули этот штырь из песка с легким намеком на цемент (которого арабы-строители не пожалели на такое благое дело) и перенесли его поближе к себе. А вот так! А теперь мы посмотрим! И доверчивые граждане, сошедшие на привычной остановке — дома-то однотипные, — дружно спеша на усталую голову к своему подъезду, утыкались в чужую дверь… А на следующий день другая пара-тройка неунывающих детей самого революционного в мире народа вытряхивала остановочный жезл из его гнезда и геройски, как флаг на отвоеванной территории, надежно устанавливала его ближе к своему двору.

…На первый взгляд шоссе, по которому пролегает автобусный маршрут в маленьком южном городе, мало чем напоминает берег моря. Чайки не тревожат воздух беспокойными криками, пена не бурлит у подножия скал. Как линию воды, так и шоссе опоясывает песок, но на этом сравнение с прибрежной полосой вроде заканчивается. Но это только на первый взгляд.

А в некоторые часы на остановках бывает мощный прилив. Начинается это в семь тридцать, когда количество колышащихся на спинах ранцев превышает объем автобуса во столько же раз, во сколько собранные вместе буйки большого пляжа превышают ванну средних размеров. О, эта волна малышей и иже с ними захлестывает автобус, поднимает его от земли и несет почти без остановок к школе, где, распахнув двери, автобус испытывает, наверное, то же облегчение, какое испытывала рыбина, избавившись от пророка Йоны.

Пик прилива наступает в восемь десять — это последний рейс, дающий шанс успеть в школу до звонка. В это время в автобусе почти всегда едет пожилая пара из России, он обычно оживленно что-то рассказывает, она привычно кивает. Вот интересно, что заставляет их ехать именно этим переполненным автобусом, где яблоку негде упасть? Да какое там «яблоку»? Сухой черносливине негде упасть! Но они едут в самый дальний от их дома магазин, наверное, за кефиром и творогом, «полезным для кальция», и, может быть, давка этих утренних рейсов и гомон детей дают им ощущение бурлящей жизни и полезны для «кальция» настроения?

Восемь двадцать — автобус опаздывающих — вяло жует трепещущих от страха первоклашек, как уставший прибой лениво ворочает мелкую гальку, и потом бессердечно высаживает их у ворот школы, где они остаются, чувствуя тяжесть в подошвах… Налегке, отшвартовавшись, автобус плывет вдоль опустевшей линии берега.

И так он скользит, пролетая налегке остановки, как зимняя электричка промахивает станции, летом запруженные утомленными дачниками и неутомимыми грибниками.

Поздним утром рейсовые автобус обычно пустые, в них редкие домохозяйки и пенсионеры, «марокканские» старушки, спешащие на рынок за баклажанами и зимними перцами, из которых они приготовят двенадцать огнедышащих салатов и заправок, и «русские» бабушки, торжественно едущие в поликлинику на прием к врачу, который, если повезет, на мгновение оторвется от экрана компьютера и посмотрит на свою очередную пациентку. И вот это ожидание — оно и держит на плаву.

 

…В тот день эта пара почему-то ехала поздним утром, в пустом автобусе. Он — с виду обычный пенсионер, в тонком пуловере и в плаще, как одевались в России инженеры и научные сотрудники, она — обычная пенсионерка, которая наверняка знала вашу бабушку и была приятельницей Фиры Моисеевны из первого подъезда.

 И он — ей:

— И тогда вызывает меня главный и говорит: оформите ваше изобретение, соберите группу авторов.

И я сразу начал активно действовать. Мне два раза повторять не нужно. Тем более, что мое предыдущее рацпредложение было разработано сразу и внедрено одновременно на нескольких предприятиях страны!

Я украдкой бросаю взгляд на сидящую рядом пенсионерку: «И надолго ее хватит?» Но она бережно кивает ему и привычно восхищается:

— Да что ты говоришь? — И видно, видно по ней, что она слышала все это примерно столько же раз, сколько когда-то сделала стежков на порванных брюках. — Вот это надо же! Сразу на нескольких предприятиях? Причем одновременно?!

— Да, — отвечает он ей, польщенный. — И я сразу включился в работу. Этот, Доброходов, как всегда был против и всячески вставлял палки в колеса. Но я не уступал, у меня был новаторский подход, и мое рацпредложение сразу было подхвачено и…

…и пожилая женщина в скучном и гулком пустом автобусе, невзирая на сахар в крови, варикоз и боли в ногах (а скажите, у какой старой еврейки не болят ноги?), нашла немного сахара на блюдце своего сердца, чтобы он, когда-то трудовой, а теперь уже седой воробей, на закате дней мог хвастаться, пересчитывать свои перышки и вспоминать былые дни. И снова чувствовать себя счастливым и готовым к действию, как в те времена, когда он наверняка был убежден в том, что что-то большое и настоящее обязательно еще наступит…

 

 

 

06.06.2016 13:08

Свобода выбора – это, без сомнения,  самая главная, первичная и решающая свобода. Она незыблема, как Шесть дней творения. Это прозвучит странно, но иногда  эта свобода – свобода выбора  - превращается в некое подобие ...неволи. Потому что, кроме того, что люди делятся на  блондинов и брюнетов, и на  - общий вид цвета догорающего пожара, - они еще делятся на фракции и секции по способности принимать решения. Одни принимают решения, проштудировав литературу по этому поводу, и, выяснив,  что кефир, к слову, полезнее молока. Другие покупают молоко, потому что… все покупают. Другие тянут и тянут с покупкой, потому что никак не могут решиться сделать предложение, - а вдруг за углом будет нечто другое, лакированное да на резиновом ходу? Еще есть секция милая моему сердцу, на стикере которой написано: "Логично сделать так-то? тогда я вот именно и специально сделаю наоборот!". Некоторые решают окончательно и бесповоротно, а потом перерешают – через полчаса.

 

Вот возьмите, например, мою подругу Розу. Хотя, нет…, надо бы раньше начать. Ну, хорошо.

 

Строится в нашем городе новый проект. На бумаге он был привлекателен, как календарь с картинками. И народ на него слетелся, как первоклассник на перемену. Проект обещал балкон, стены, общую композицию и  абонемент во дворец царя Соломона.

 И тут моя Роза в кооперации со своим мужем решили сделать такой ход ферзем: если будущие жильцы заказывают себе кухню – почему бы не объединиться и не заказать групповым порядком, добившись такой макарониной значительной скидки в стоимости? Идея вообще здравая и свежая, как и все идеи посещающие Розу. Она не учла одного – трогательной способности людей, особенно женской ее части, быть способными к выбору такому же быстрому, как отдирание жевательной резинки от одежды.

Вот приходит миссис Каучук. Сидит два часа над образцами:

- Роза, а может мне зеленую кухню выбрать? Как это будет, ничего, по-вашему? Зеленый, говорят, успокаивает.

 - Конечно, успокаивает, - кивает Роза. -  Зеленый – отличный цвет.

- Или оранжевую. Оранжевый бодрит. Это цвет оптимизма.

- Оптимизма – это точно. Это вообще здорово – оптимизм.

- Или, скажем, салатового цвета. Он располагает готовить салат. Это здоровый образ жизни, правда?

 - Очень!

- Спасибо, Роза. Я знала, что вы меня поймете. А вы какую заказали?

 - Я – белую.

- Белую?! Роза, вы себя хорошо чувствуете? Кто заказывает белую кухню?

- Я.

- Роза, я вас всегда считала… не важно. А воды у вас не найдется? И что-нибудь к воде… такое…

- Печенье?

- Да, чай с печеньем – это не плохо… Вот у моей тети, спасибо, две ложки сахара, вот у моей тети была кухня молодого ореха.

- Авреха?

- О-ре-ха! Очень мило. Но уже не модно… Она делала коржики на сметане. Вы когда-нибудь пробовали?

 - Что, коржики?

- Нет, кухню орехового цвета? Это очень мило, но... не модно. Хорошо, запишите, вот этот цвет – оливковый. Или голубой. У вас еще есть печенье? Я вам вечером позвоню, сообщу окончательно.

После нее приходит г-жа Корман. На этот раз она приходит с мамой. В прошлый раз она приходила с сестрой, а до этого – с мужем. С мужем это выглядело так:

 

Г-н Корман, листая каталог:

- Вот этот цвет – очень хороший. Коричнево-шоколадный.

- Нет, что ты ? Ни в коме случае! От коричневого цвета на кухне будет темно.

- Ну  и хорошо, что темно. Спокойно.

- Нет- нет. Я хочу современную кухню. Алюминий. Металл. Много света.

- Чем плох коричневый цвет? У нас дома был коричневый. Моя мама сказала, что коричневый цвет для кухни – это самое лучшее.

- Самое лучшее? Твоя мама сказала? А что она еще сказала?

- Что приедет к нам помочь выбрать самый правильный цвет. Она точно знает.

- Знает? Что она знает?!

- Какой цвет самый лучший для кухни. Она уже говорила с…

- С кем? С Розой? (Розе): Роза, вам уже звонили?

Роза:

- Вообще то да. У меня записано, что вы уже выбрали цвет.

- Так, Роза,  - говорит г-жа Корман, становясь всех цветов кухонь, предложенных в каталоге, попеременно, - зачеркните это. Сотрите. Сожгите. Разорвите на кусочки и выбросите в окно. Я тут выбираю кухню!

- Пожалуйста, выбирайте.

- Коричневую я не выберу никогда. Пусть меня   р-р-р-расстреляют. У меня будет светло- серая кухня. С металлическим оттенком.

- Он у тебя уже есть, – делится г-н Корман.

- Где есть?

- В голосе…

 - Так, Роза, запишите. В следующий раз я прихожу с мамой.

После них приходит молодая пара и очень мило выбирает два часа, сидя на Розином диванчике и больше смотря друг на друга, чем в каталог.

- Так что вы выбрали? – спрашивает Роза осторожно.

- Мы? Выбрали? – удивляются они.

- Да, какую кухню?

- Кухню? – морщит лоб молоденький муж. -  А, да. Вот эту – бамбуковую, хорошо?

- Конечно. Пусть будет бамбуковая, – соглашается та, которая рядом,  - а тут есть картинка? Эта? А сиреневый бамбук бывает? Я люблю сиреневый, а вот он, – она кокетливо показывает пальчиком на мужа, углубляя ямочки на щеках, - он любит бамбук. А можно это вместе? Вы не могли бы заказать?

Роза героически обещает проверить, дивясь избыточному количеству мозгов в послебрачный период, и бросая украдкой взгляд на раздавшегося в диаметре мужа, шевелящему пальцами в дырявом носке – неужели и они были такими глупыми когда-то?

После этого Розе звонит г-жа Каучук и сообщает, что она решилась на зеленую, потому что это бодрит.

- Точно зеленую? - уточняет Роза.

- Ну, еще точно не знаю. Может быть и красную.

 

После этого Розин муж, прикрывая ладонью трубку, прерывистым шепотом оповещает, что это звонит свекровь Корман и требует объяснений.

Роза закатывает глаза и проглатывает  третий оптальгин.

- Вы знаете, - говорит внушительным басом Розин муж, - мы по телефону заказы не принимаем. Простите и всего наилучшего.

Роза благодарно перекатывает глаза и просит мужа в следующий раз, когда она захочет связаться с кухнями, отвезти ее на необитаемый остров, разжечь костер и посадить на вертел дичь. Зачем нужны шкафы и формайка? Какая дикая затея!

 

Все это Роза рассказала мне, вытирая глаза и обмахиваясь от жары тремя мобильниками, которые звонили распевно и слаженно, как центральный хор радиовещания.

- Я иду спать в два часа ночи, - жаловалась Роза, - я во сне вижу формайку и шкафы, и за мной  гонится кирпичного оттенка индеец с копьем  цвета маренго и татуировкой в бамбуково-алюминиевом стиле.

 

Две недели о Розе ничего не было слышно, а вчера она объявилась опять:

- Мы переехали, - сказала Роза, сохраняя при этом неплохое равновесие и способность передвигаться с минимальными отклонениями от прямой линии, - мы переехали и уже неделю в новой квартире без кухни.

- То есть как без кухни? Совсем? Абсолютно без?

- Абсолютно без. Без крана с водой и без раковины.

Представить себе Розину семью с четырьмя детьми в новой квартире с отсутствующей кухней было выше отпущенных мне способностей.

- То есть как, - мигая, "тормозила" я, - разве вы не выбрали себе самую первую и самую фантастическую кухню во всем проекте?

- Самую фантастическую – не уверена, - пожала плечами Роза. - А самую первую – это точно нет. Мы – в общей очереди.

 - Это похвально, конечно, но… неужели вы не могли что-то такое себе ну… побыстрее…

- Как это побыстрее?  (и в мобильный: "Алло? Г-жа Каучук? Так что, оранжевую, окончательно?"). Побыстрее – невозможно, - пояснила мне Роза, удивляясь, что такое еще нужно пояснять. -  До нас в очереди находится семья, которая переехала месяц, и у них до сих пор нет кухни. А после них – семья, где мама на девятом месяце… Так что, разве  я могу быть до них? Мы едим картошку в духовке и хлеб с хумусом. ("Г-жа Корман? Ваш сын у меня вчера был вместе с женой. Мне кажется, они выбрали другой вариант цвета").

 

Не верите? Приезжайте. Два часа на юг от Иерусалима. Проект  напротив водонапорной башни. Спросите Розу.

 

17.05.2016 16:58

Один старый анекдот с грустной иронией, свойственной мужчинам (обнадеживая их на будущее), сообщает, что настоящая женщина может сделать из Ничего три вещи, а именно: шляпку, салат и скандал.

«Шляпка», «салат» и «скандал» — это, так сказать, авот мелаха, основные виды работ, за каждым из них — целый орнамент возможностей. «Шляпка», например, — от короны на голове до золотой коронки на зубах. И «салат» бывает разный — от макарон по-флотски до суши. Разновидности «скандала»:  например, одесский — со скалкой, который, случается,  достигает такой силы, что рядом с ним землетрясение или извержение вулкана — просто недостойные внимания события, но бывают и более  изысканные формы  — со смоковницей или другими фруктами.  И начала его  Первая Леди — Ева, когда рукой, надушенной лучшими ароматами сада (никакой химии, алкоголя и алюминия), сорвала запретный плод и заставила Адама вкусить от него, тем самым приведя в движение вселенский механизм тяжелых последствий…

Если верить анекдоту, Женщина — -салат-скандал-и-шляпка — никогда не отступает, никогда не унывает, она, как ханукальный кувшинчик с маслом, способна поразить мужчину в восемь раз больше, чем он того ожидал...

Талмуд рассказывает о Раби Йоси, ученике Раби Акивы, который признавался: «Никогда я не звал жену мою — женой, но всегда —домом моим».

 

О, я помню, когда услышала это в первый раз. Это было в Юрмале, в летнем лагере для девочек. Б-же, как давно это было… в прошлом веке. Да, так вот, рав  читал нам лекцию, где и привел упомянутое сравнение с домом. Что там стало с девушками! Они покатились со смеху — с грохотом вагонной тележки: «Это же какого его жена должна была быть размера — XXXL?»

 

Это была Юрмала, лето, прохладное балтийское море, свежие розы и свежие сливы на деревянных прилавках маленького рынка. Нет, девушки однозначно были против того, чтобы их будущий муж сравнивал их с домом…

 

Девушкам бы хотелось, чтобы их сравнивали с нежным восходом над холодными вершинами или, на худой конец, со свежей батарейкой для севшего мобильника или, если мужчина так жаждет плести серенаду на архитектурные темы, то… то, например, сравнить любимую женщину с балконом на шестнадцатом этаже — откуда вид на залив, на корабли и на белый песок...

 

Но сравнить с — домом? Что это — хижина дяди Тома, привет всем от тетушки Хлои?

 

Ах, глупыми, глупыми мы были!.. Мы совершенно не знали жизни! (Да и вряд сейчас ее знаем…)

 

Мы не знали, что значит для мужа — тарелка супа (ради которой освободили поле, смахнув трактор, куклу и черепичную крышу опрокинутого детектива). Что значит — с порога — улыбка жены и запах яблочного пирога с корицей после пасхального воздержания от выпечки, и свежая рубашка, еще хранящая тепло утюга... и чистый пол, на котором только что отплясывали джигу паровозы и элементы ребуса «Виселица». Что значат для мужчины родные стены… где, стерев рисунки, можно кое-где увидеть их первоначальный цвет?.. Что значит для него благодарность жены, когда он приносит ей черешню, ради которой распахал все магазины округи.

 

И при чем здесь, при чем здесь холодный рассвет над безжизненными горами?

 

...

 

…Они вышли погулять, просто погулять после ужина, оставив чашки на столе и даже не убрав блюдце с овсяным печеньем, разговаривали и смеялись, и не заметили, как дошли до путей. Станция была далеко, до нее километра три полотна среди зарослей крапивы да Иван-да-Марьи… Они шли впереди, все так же болтая и смеясь, словно поженились вчера, а не семь лет назад.

 

Эта парочка, которая всегда вызывала улыбки: он — пританцовывающий, с рыжеватыми усиками, худой, как нумер «Ай!», и она — полная, как нумер «Ахт!», и крепко сбитая, как свежие сливки.

 

Пятилетняя Рейзл важно, в соломенной шляпе, следовала за ними, срывая волокнистые стебли ромашек, и, если бы не она, они бы долго ничего не заметили. Загромыхал товарный поезд по путям, отделявшим их от местечка, и Рейзл испугалась. Вот только тогда они остановились, Берта подхватила дочку на руки, и они втроем оглянулись на дом.

 

… дым над крышами.

 

Но в тот момент товарный восьмичасовой отрезал от них изгиб улицы, колодец, и они стояли и ждали, нетерпеливо всматриваясь в просветы между вагонами. Берта заплакала: «Что же это такое? Опять, погром, а?» Их дом был последним, самым последним с краю, одноэтажный дом с качелями Рейзи, ее куклой на ступеньке у входа, с новым костюмом Якова, только вчера забранным у портного. Только нитки кое-где вытянуть осталось.

 

И сейчас над их крышей — дым, и дым над крышей тощей Фейги, и вон видно, что и Шпильмановский дом горит, и вся их улица. И крики, и падают уже кровли.

 

— Бежим в лес, — торопит Яков. — Я возьму Рейзл на руки, а то мы тут на виду у них, нас разделяет только поле.

 

— Я не могу бежать, — заламывает руки Берта. — Куда мне с моими ногами и моим весом, а ты беги с Рейзой. Ты — худой, быстрый, ты спасешься.

 

У Берты всегда были маленькие ступни, с трудом удерживающие ее, и, если раньше ее вес был предметом его незлобивых шуточек, ее пунцовой краски от них, его уговоров съесть еще крендель, ее решимости завязать на себе новый фартук и его серьезных попыток привязать к тесемкам веревочки, и…

 

Он тощий, как сыворотка от снятого молока, беззаботный и легкий, даже слишком беззаботный по мнению Берты, она всегда втайне считала, что ему не хватает серьезности, не хватает такой мужской хватки, и даже бывало, что под горячую руку (а уж у Берты рука была горячая и не очень легкая) она это ему, нахмурив светлые брови и сгустив на щеках ямочки, закинув полотенце на плечо, все высказывала…

 

…они стоят в отчаянии и смотрят, как горит улица, и понимают, что ей и до рощи не добежать, не то что до леса. У Берты слезы капают на макушку дочери, Яков в страхе оглядывается: кто знает, они и из леса за их спиной могут выехать. Вдруг раздастся гиканье, свист, конское ржанье и — жди новой беды!

 

Хоть какую таратайку поймать, добраться на ней до станции, там есть где спрятаться, но здесь? Стоишь в чистом поле, с женой, с дочкой, открытые глазу, как бутылка на столе городового. И только шпалы, как хребет гигантской рыбы, с которой содрали кожу и порубили на фарш, — между ними и дымом над крышами.

 

— Беги, Яков, — умоляет Берта. — Возьми девочку и бегите. Я никогда себе не прощу, что ты стоишь тут с девочкой без пользы, как катушка без ниток.

 

Перед ними снова загромыхали вагоны. Поезд не по расписанию. Оставить Берту — это немыслимо. Куда-то перегоняют Пустые Платформы. Без Берты его жизнь пустая и гулкая, как эти платформы.

 

— Яков, — плачет Берта и толкает ему на руки девочку, — бегите. Этот товарный вас скроет. Я уже видела двух казаков, они на нас показывали, пока этот поезд не подошел.

 

Яков их тоже видел.

 

В этом месте железная дорога делала поворот, огибая высокий холм, поросший лесом, — за ним и паровозы всегда, подъезжая к этому месту, замедляли ход.

 

Берта для него — это и его дом, и его "я", которое ходит по дорогам и приподнимает шляпу перед знакомыми, без нее это  "я", которое тоскует и радуется, потеряет смысл.

 

Сейчас перед ними громыхали цистерны, стальные колеса стучали по рельсам, отсчитывая последние минуты, отделяющие их от казачьих нагаек. А к калитке прислонен его старенький велосипед, Берта просила убрать его в сарай, но он так и не убрал, велосипед упал, когда они выходили, да так и остался лежать, и чашки остались, они даже не убрали со стола перед тем, как вышли из дому: не хотелось задерживаться в доме. Уж больно вечер хорош: звал сиреневыми ранними сумерками и запахом настоянных на солнце трав.

 

Последними в конце состава шли опять пустые платформы.

 

И тут Яков, легкий и подвижный, как велосипедные спицы, беззаботный Яков, у которого на все на свете были отговорки и шуточки, поднатужился и поднял Берту, тяжелую, как груженная пшеницей подвода, и закинул ее на пустую громыхающую платформу.

 

Он поднял ее, взяв силы из тех тайников сердца, откуда люди черпают мужество делать предложение в осажденном городе, нести ребенка по снегу в метель, хоронить тех, кто остался позади, и поднимать тех, кто перед ними.

 

Он и дочь поднял и закинул следом за матерью — уже с усилием. Колеса мелькали, и платформа громыхала страшнее, чем тетя Рахиль сковородами, когда была особенно взбешена. Самому запрыгнуть сил уже не осталось.

 

«…Яков, Яко-о-ов, Яко-о-ооов…»

 

Снова цистерна, а за ней — последняя в этом поезде пустая платформа. Тем, кто прицепил ее, и это совершенно точно, уготовано место в раю. Пусть это грязные путевые рабочие, которые сплевывают окурки, пусть не всегда с их губ слетают латинские пословицы, но они прицепили эту последнюю платформу, на которую запрыгнул Яков.

 

А если бы они знали, что на этой платформе спасется еврей, что с невероятной силой, которой в нем никто не подозревал, этот слабый жид с танцующей походкой забросит туда свою жену и дочь, тогда, зная это, — прицепили ли бы?..

 

…они ехали на открытой платформе, спасаясь от погрома, весь вечер и всю ночь. (На одном из полустанков Яков перебрался к ним). Спасались под брошенной ветошью от выбивающего душу ветра. Под утро приехали в какой-то беленький городок, вышли на станцию, без денег, без документов. Они ведь вышли подышать чудным вечерним воздухом, терпким, как чай, забыв куклу на крыльце и не захватив с собой даже печенья с блюдца.

 

Они просидели целый день на вокзальной скамейке, но мир, как говорят, не без добрых людей, к ним подошла женщина, спросила, кто они и откуда, потом отвела к себе на квартиру. Потом Яков устроился на работу, снял жилье и заново отстроил свой дом, который спас, забросив жену на открытую платформу проходящего товарного.

 

Пусть говорят, что женщина может сотворить из ничего скандал, салат и шляпку, но еще, наверное, и дом — с блуждающим по комнатам запахом яблочного пирога с корицей, и тихие слова, улетающие с беспокойными порывами ветра.

 

 

памяти Мирьям заль -

внучки Берты...

(написано с ее слов...)

 

 

08.05.2016 13:52

Если верить тому, что женщины любят скрывать и утаивать, то мужчины, по закону жанра, должны любить обратное: перво- открывать и захватывать. Расследовать и раскапывать. Искать клад, например. Труднодоступный. А из чего клад состоит —  индивидуально.

Вот, например, реб Шауль. Он только тем и занимался, что разыскивал клады и вкладывал в это дело все сердце и всю душу. Он разыскивал таких родителей, которые готовы были смотреть сквозь пальцы на то, что в нежном возрасте их детям не преподадут научный материализм или современный детерминизм. Реб Шауль болел за то, чтобы в неокрепшие детские уши не влилась душераздирающая история об обезьяне, которая сама, без   физиотерапевта вылечилась от сутулости, да так резво, что срезав у себя с хвоста пучок ворса, привязала его к палочке и , присев на кокосовый орех, принялась водить по холсту, рисуя  «Портрет неизвестного» Боттичелли, и затем, зажав за щекой банановую косточку, старательно вывела летящей кириллицей задорные пушкинские строки: «Унылая пора! Очей очарованье!». 

Детские очи, если верить реб Шаулю, должны очаровываться  золотисто-апельсиновым пламенем ханукальных свечей и озорным Пуримом,  хрумкой мацой, и багряно-коричневой халой. И пышным увяданием дневного светила, на смену которому приходят звезды, и Кидуш, и песни, и покой. И свобода…

Да, свобода. Реб Шауль хотел дать детям свободу. Свободу определить, что закинуть в рюкзак, с которым они пойдут скитаться по зигзагам своей судьбы.

Кажется, я начала говорить слишком высокопарно. Простите. Надо слезть с верхнего регистра и говорить по-человечески…

Да, свобода! Это великое дело!

Карманы реб Шауля были чаще всего свободны от любой имеющей хождение валюты, но он имел другую валюту: легкий характер, доброе сердце и — книжечка Тэилим, с ней он покорял рынки и устанавливал монополию.

Так вот, монополия реб Шауля и К состояла в том, что он и супруга, (как уже понял догадливый читатель), открывали детские сады и учили еврейских детей тому,  без чего любое знание и любая жизнь крошится, как кость, если из нее удалить кальций. Они рассказывали им то, от чего появляется вкус даже у приевшегося апельсина и портится вкус у ветчины… Они рассказывали детям, почему растет трава, и Кто зажигает звезды по ночам.

Они рассказывали им о Б-ге.

Родители детей — кто по незлобивости характера, кто из соображений близости к дому и отсутствию других садиков в радиусе удобной парковки посылали своих горячо-любимых личных террористов в сад жены реб Шауля. Дети были под присмотром, обеды были обильными и вкусными, чада возвращались довольными и без проблем собирались под зеленую крышу утром — чего еще желать родителю?

Они, конечно, были идеалистами — эта пара, у которой не было своих детей. И поэтому с добросовестностью крестьянина, чьей силы хватило бы на пашню, а досталось ему только две кадки на подоконнике, с восьми и до шестнадцати пополудни эта пара ухаживала за чужими детьми, словно это были дивные тепличные растения, нежные орхидеи, тающие между ладонями, а не проказливые дети крикливого Средиземноморья.

Но в том-то и дело, что плотненькому коренастому реб Шаулю и его жене было все равно, в какого цвета тело одета душа и в какую радужку — глаза, если душа смотрит с восторгом и сохранит в живом колодце глаз то, чему ее учили.

Да, братцы, но денег на всю эту дивную музыку у реб Шауля нет, он не получает от государства на свою партизанскую работу ни шекеля, они с генеральной линией партии работают в разных музыкальных стилях… И так туго приходилось этой милой паре, что им пришлось закрыть садик. Сжав зубы. Денег на съем помещения нет, оплаты родителей хоть и хватает на что-то, кроме банановой шкурки, но ее, все же, не хватает, из нее ведь не сложишь стены и не выложишь кровлю.

И реб Шауль (после долгих разговоров с женой, от которых у них обоих появлялись черные круги под глазами) пошел попросить совета у своего раввина, поделиться и рассказать, что не пошло у них это дело. И вынуждены закрыть детский сад… нет денег на съем помещения…

И каково же было его изумление… Этого не передать словами… Когда раввин, выслушав его, посоветовал занять деньги и подыскать для покупки какое-нибудь недорогое здание, отремонтировать его и понемногу отдавать долги.

— А… — промямлил реб Шауль, чувствуя звон в ушах. — А… у меня и так же есть долги… Мы покрывали разницу за съем из долгов, которые брали…

— Вы можете поступить, как считаете нужным, — рав развел ладони. — Это всего только мой совет…

Реб Шауль вышел на улицу, подставляя лицо приятным порывам ветра и уже предчувствуя сквозняк в кошельке, когда и если он проведет в жизнь план раввина. Реб Шауль всегда был и считал себя человеком наивным и простым, и покупка недвижимости всегда была для него чем-то вроде зыбкого марева над акульим заливом. Да еще здание! Где он, и где здание…

Этот совет был для его головы — как круглая крышка для квадратной коробки, и поэтому, не найдя для этой крышки места в голове, он взял свои ноги, подхватил их руками и принялся наматывать жаркие улицы города на подошвы своих ботинок.

Это «недорогое старое здание» представлялось ему чем-то вроде пещеры раби Шимона бар-Йохая, в которой тот просидел со своим сыном двенадцать лет. И реб Шауль гадал, не предстоит ли и ему просидеть в долговой яме похожее число лет…

Иногда это здание представлялось ему чем-то похожим на покрытую граффити крепость времен турецкого владычества… Иногда он высматривал нечто похожее на заброшенный курятник и… имея развитое воображение, заранее мучился от запаха и еще больше — от изумления родителей, когда он предложит их детям эту расколотую и отремонтированную пепельницу.

«Дорогие родители, — скажет он. — Пусть вас не пугает, что в этом милом здании, сверкающем на солнце, как желток, еще недавно раздавалась пламенное куриное кудахтанье и петушиное кукареканье. Куры, как известно, кошерные птицы, и мы в нашем садике научим ваших замечательных детей тому, что сказано в Торе о кошерной и некошерной пище!»

Так и побегут родители записывать своих детей в этот новый сад. Как же! Жди!

Натрудив голову подобными уничижительными мыслями, а короткие ноги — кроссом в натирающих мозоли башмаках, реб Шауль смирился, вздохнул и приготовился принять удар — зашел в маклерскую контору по покупке и продаже жилья. Железобетонный порыв кондиционера был первой приятной вестью, второй приятной вестью был адрес здания, сообщенный ему с такой широкой улыбкой, что хозяина ее можно было бы заподозрить в рекламе зубной пасты.

И они отбыли туда вместе — хозяин улыбки и реб Шауль.

Первая мысль, которая посетила реб Шауля, когда глазам его открылась внутренняя панорама дома, была такая: «Хорошо, что я не взял с собой жену». И вторая: «В Сдоме и Аморе это считалась бы первоклассной гостиницей: в ней есть все, чтобы на месяц отбить у человека и сон и аппетит». А третьей мыслью было: «Я это покупаю», что кажется полной противоположностью предшествующим двум, не так ли? Но реб Шауль, хоть внешне и производил впечатление рыхленького, мягкого человечка, обладал сердцем льва.

Через неделю мышам нового приобретения реб Шауля было над чем посмеяться: он явился в робе, вооруженный щеткой, совком и ведром краски. Окинув взглядом стены, понял, что вчерашнее предзакатное солнце сыграло с ним дурную шутку, нанеся румяна, тени и прочие виды декоративной косметики на сирую дряблость стен. Оставив кисти и краску за ненужностью — это было все равно, что писать транспарант цветными карандашами — реб Шауль принялся бродить по гулким комнатам этой пещеры. «Стены тут прочные, — убедил его толковый друг. — Внутренние перегородки — гипсовые, старые, их можно снести, и тогда будет хорошее светлое помещение. После ремонта, естественно…»

После техосмотра этой старой калоши нормальному человеку немедленно бы захотелось подышать свежим воздухом, но реб Шауль мысленно облачился в доспехи своего великого тезки — царя Шауля и объявил бой всему, что мешало превратить эту дыру в райский уголок. В первую очередь — бой мышам. С них и требовалось начинать. Да, именно так. Хотя бы для того, чтобы можно было привести супругу.

Мышеловка тут не поможет. Это все равно, что ловить акулу на удочку. Или целую акулью ассамблею. Мыши брызгали из-под ног, как … Простите, я не буду это описывать…. Лучше сразу перейду к стратегии. Перешагивая через старые газеты и сломанную мебель, реб Шауль как истый полководец выяснил, где дислоцируются основные силы противника, чтобы нанести им решающий удар. Подключив НАСА, вооружившись фотографиями из космоса и результатами спутникового отслеживания, реб Шауль выяснил, где находиться штаб-квартира противника и куда нужно нанести удар. И не замедлил это сделать. Но мыши были готовы к такому развитию событий, видимо, они проходили обучение на лучших террористических базах. Дыра, в которой они обитали, вела во внутреннее помещение, которого не было видно снаружи… А тот отсек, когда до него добрался взмокший реб Шауль, оказался соединен с другим, соседним…

Реб Шауль остановился и отер пот со лба. Снаружи, на дороге, сигналили машины, звонили пелефоны и люди жили нормальной жизнью: одни снимали жилье, другие снимали сливки. И только он, взмокший, присыпанной какой-то трухой, вел борьбу с этой гадкой напастью, не упомянутой даже среди десяти казней египетских.

Впереди было Море Возможностей — что можно сделать из этого крокодильего лежбища. Вокруг были дикие животные. Реб Шауль с отвращением смахнул со лба ошметок старой газеты, занес кирку, размахнулся изо всех сил и ударил по расслаивающейся стене. Тень Тома Сойера закачалась и расплылась перед ним. В глубине третьего по счету прохода покоился обитый железом сундучок…

 

Конец первой серии

 

Вторая серия

 

В кадре уставший человек стоит, облокотившись на лом. Через выбитое окно виден осколок улицы современного города. Но не доносится ни звука, слышно лишь тяжелое дыхание человека с ломом. С углов свешивается паутина, вокруг пыль и запустение. Человек погружен в невеселые думы, на его одежде пятна пота.

Он вспоминает великого раби Хию, который сбивал ноги на дорогах, искал детей, сирот и просто тех, кто бездельничал на улице, гонял кошек и запускал камни в голубей, — собирал их и…

В кадре — документальные съемки, старая рвущаяся лента времен  Храма. Затейливая мелодия свирели, холмы Святой Земли в далеких мазках медленных караванов… Высокий человек в запыленном тюрбане усаживает детей в кружок, самых непослушных — себе на колени и что-то рассказывает им.

Тем же вечером он сам выделывает кожу оленя, вымачивает, чистит и скребет ее для того, чтобы на высохшей, бархатистой — концом острого пера записать для детей разделы Мишны… И снова белая дорога, и стада, пересекающие ее, и высокий человек в пыльном тюрбане терпеливо ждет, когда освободиться дорога, и снова наматывает ее на свои босые ступни в поисках детей, которые никогда не читали того, что написано в  Книгах…

Человек в разрушенном доме стряхивает с себя это видение, размахивается и изо всех сил ударяет по расслаивающейся стене. В глубине третьего по счету прохода — обитый железом сундучок… человек пошатывается, мгновение стоит, замерев, а затем с большим усилием ломает замок. Внутри… Внутри… высокая  мелодия пастушьего рожка и пыльная дорога современного города, ведущая к Храму…

 

Ну, конечно, это настоящая история. Ее никто не выдумал. Она произошла не так давно, где-то рядом с нами. 

 

со слов р Ц. - из Ашдода

 

22.04.2016 00:26

Когда моя подруга Рэйзи А. позвонила рассказать, что с ней произошло, голос у нее был такой, словно она каталась на подводной лодке и на воздушном шаре без корзины – параллельно, но  случай этот не исключительный…и в разных редакциях многим родителям  -  знакомый...

Слово Рэйзи: 

Свадьба нашего старшего сына была незадолго до Песаха, и подготовка к ней пришлась аккурат на пору предпраздничного ажиотажа. Магазины были  переполнены, в них было не вдохнуть и не выдохнуть, и осипшие от натуги кондиционеры с трудом справлялись с уплотненной массой воздуха. В штурмах, атакующих модные магазины перед праздниками, есть что-то эпическое, и, если писать эту картину маслом, то непременно надо оставить ее без рамки. Просто это явление, как лава, живет своей жизнью, не поддается объяснениям и не входит ни в какие ограничения: ни в рамки паспорту, ни в рамки бюджета.

Весенний предпасхальный воздух пьянил, как четыре бокала и освежал как моющие средства. Встающие с зарей хозяйки погружали окна, двери и мебель в едкие растворы, подобно тому, как до месяца нисан погружали в тесто свои руки.

В то время, когда хозяйки вытряхивали крошки из карманов  и – домочадцев из квартиры, чтобы не крутились под ногами,  - в преддверии Песаха, -   мы вытряхивали наличные из кошелька в преддверии свадьбы сына. Когда хозяйки выбивали пыль из ковров, мы выбивали чеки на кассе, и  в то время, когда они во всю мощь взбивали белки в пену для пасхальных печений, мы сбивали каблуки в панике последних приготовлений.

И вот, свадьба уже позади, только у нас еще уши закладывает и под ложечкой сосет, как на крутых поворотах, но Песах впереди, и счет идет на секунды. Можно сказать, что в этот Песах я, как хозяйка, влетела, как влетает автомобиль на проезжую часть, да еще на зеленый свет: визжа на всех тормозах и пугая почтенных прохожих. Только многолетняя предпасхальная выучка выручила меня и на этот раз. Так что, чего- чего, а крошек в квартире не было…  там еще много чего не было, порядка например, но кто смотрит на такие пустяки… Все мы находились в вихре, ощущая на себе влияние не силы тяжести, как все нормальные граждане, а скорее центробежной силы: мы все время бежали – только вокруг другого центра. И только ждали наступления внутри-праздничных дней – холь-амоэд, чтобы прийти в себя, и сверить: являются ли личности на свадебных фото действительно нами, и вернуть жизнь и семейную эскадрилью в нормальное русло.

До Песаха оставались один  день, двенадцать рубашек для глажки и двадцать кило картошки. Распределив одежду для глажки между девочками, а чистку картошку между мальчиками, я осмотрелась вокруг: оставшуюся работу ограничивали только горизонт и четвертое измерение. Ну, евреи, вообще, и евреи Торы, в частности,  чувствуют себя в четвертом измерении как у себя дома -   когда происходят невероятные вещи: например, работа, на выполнение которой обычно  уходит неделя, завершается за пару часов.

Мы все работали не покладая рук (хотя кое-где были такие, кто работал не покладая  комикса), и вдруг старшая дочка предстала предо мною держа мой праздничный костюм наподобие тому, как в селах подают каравай на вышитом полотенце. Она сожгла его утюгом – костюм.

Выхода не было, и, поохав и поахав, я, услав всех спать,  села шить себе новую юбку. Конечно, идея была дикой, но остаться без одежды на Песах я не могла, тем более, что мы укладывались в график, и назавтра оставалось только всех поднять, съесть оставшийся хамец, то что не съели – сжечь, искупать детей, вымыть листья хасы, натереть хрен,  снова всех накормить, мелких уложить спать, поднять, одеть, снова накормить,  накрыть стол – то есть ерунда, никакой работы…

И я села шить… Можно было бы написать, что было тихо, только плеск волн тревожили тишину, но, во-первых, моря у нас нет, а, во-вторых, тишину тревожили последние взвизги отжима стиральной машины, и вместо цикад цокала иголка. Я вообще люблю работать руками, и хотя моя основная работа к прикладному творчеству имеет такое же отношение, как мышь к фигурному катанию, но иногда,  редкие свободные вечера я посвящаю  шитью. Ткани у меня всегда под рукой. ( Это такое хобби – купить новую ткань и мечтать, что из нее можно сшить, и потом убрать ее в шкаф,  где она потом долго лежит и через узкую щелку в дверце наблюдает за сменой времен года).

Так я просидела за машинкой всю ночь,  (занятие,  от которого я вас отговариваю – не повторяйте моей ошибки), и к утру новая юбка была готова.  В ней сочетались законным браком две ткани – строгая  гладкая и рассыпчатая блестящая, и на каждом шагу был виден их летящий союз.

Когда забрезжила заря, забрезжил и конец шитья и, к тому моменту, когда начали просыпаться дети, отутюженная юбка спадала мерцающей волной с гладильной доски.

Муж расстроился из-за того, что я не спала ночь, он беспокоился, что у меня не будет сил для праздничного седера, и был прав, конечно, так что необходимо было выкроить время для отдыха,( но так или иначе: последние часы я  была занята кройкой и выкройкой), так что выкроить еще что-то, даже из такой сыпучей субстанции  как время, не казалось  проблемой.

Мы с мужем накормили детей завтраком, точнее попытались, так как они, по сложившейся традиции еврейских детей,  утверждали, что есть не хотят, и это только затем, чтобы к тому моменту, когда нельзя уже будет есть хлеб, сообщить миру, что ужасно проголодались, и "в доме нет ни крошки", что не так далеко от истины…

- Они ничего не ели! – обозначила я коронной фразой финишную прямую, после которой сдобу уже есть нельзя.

 - Это и понятно. - согласился муж, - Когда можно – есть неинтересно, вот через минуту, когда будет уже нельзя,  - вот тогда…

 - Надо объявлять об уходе сдобного поезда за десять минут до настоящего времени, и тогда они запросят…

 - Нельзя обманывать, - заключил муж, и, захватив с собой кулек с остатками питы, пиццы, птицы и овса, в сопровождении мальчишек, скрылся в предпраздничной дымке. Сжигать хамец.

…оставив меня на кухонном Ватерлоо. Осмотрев предстоящее поле битвы… (ну, ладно, не битвы, это кайф – готовить), я направилась в комнату… уже не помню зачем, может, быть, для того, чтобы видом новой юбки поднять дух наступающей армии… Но крик, вырвавшийся из глубин моей души, мало напоминал звук горна, а, скорее, боевой клич команчей в сочетании с "Прощанием славянки"…

…и было с чем прощаться… на полу,  в лучах утреннего солнца переливались раскромсанные лоскутья былой юбки…, которая еще недавно ниспадала элегантно и дерзко с широкого плеча гладильной доски.

Передо мной заплясали красные круги, и в  том, что я села на стул - заслуга гравитации, а не сознательного решения. Комната окрасилась в дикие цвета. Может быть, в том виновата бессонная ночь, так что прошу вас, мои дорогие, идите вовремя спать, хотя бы для того, чтобы на следующий день напоминать человека, а не разбуженного от спячки медведя средней полосы.  

 Я все еще не верила своим глазам, а, когда проверила…, -  наличие ножниц на полу  - в качестве улики, и огрызки былого юбкиного величия, то комната поплыла у меня перед глазами  -  в вихре плясок вокруг костра, под оглушительный треск барабанов, натянутых на бизоньи шкуры,  и с алчным желанием схватить какого-нибудь бледнолицего на предмет скальпа.

Считается, что ножницы изобрел Леонардо да Винчи, и с его стороны было очень благоразумно заблаговременно скончаться  -  до этого случая с разрезанной  юбкой, точнее, до встречи со мной – после этого случая.

Наверное, я все же издала что-то похожее на крик апачей, потому что в дверной проем просунулась детская голова, и с довольным видом спросила:

 - Ты уже видела наше объявление?

- Что? – спросила я хриплым голосом, разбегаясь в этом коротком слове на всю октаву.

 - Вот, мы повесили тебе объявление! – радостно сообщила голова, - Вот! "Дорогим папе и маме – веселого Песаха!"

- Кто это сделал??!!

- Мы это сделали! - последовал ликующий ответ. - Мы все!!

Наши головы работали, как зубчатые шестеренки в механизме, -  каждая вокруг своей оси, и в противоположных направлениях. 

И теперь я вас спрашиваю – можно человека помещать в такие моральные перегрузки?! И, между нами, никогда не оставляйте ножницы на месте преступления, а то я не поручусь за сохранность Леонардо да Винчи и его бессмертных полотен.

Хотя создать улыбающуюся Джаконду – это пустяк по сравнению с тем, чтобы создать одну обычную еврейскую маму… После того, как она выдраила всю квартиру, упала с ног и снова встала... Создать обычную еврейскую маму – на Песах.

  

12.04.2016 11:18

С этой историей познакомил нас  Н. С., со слов своего знакомого. Может быть, мной и  упущены какие-то детали, но в общем дело было так:

 

...Как и многие израильтяне Дорон после армии решил поехать куда-нибудь подальше и покруче. На другой край света: охотиться на львов или оседлать бизона, что-то такое, о чем можно будет потом рассказать хевре. Но самое главное не это, самое главное  - попасть на край света, туда, куда не ступал кед человека. И дело даже не в том, что у Дорона было что-то против следов израильской или итальянской, или китайской обувной продукции, дело в том, что ему страстно хотелось отдохнуть от людей. Не слышать приказов, распоряжений и команд. Просьб звонков и приглашений. Вот просто -  тихо и без людей. И кто может человека за это осудить? Может быть, кто-нибудь  может понять. Люди существа симпатичные до невозможности, в особенности, когда от них есть возможность немного отдохнуть.

Так рассуждал Дорон. Или примерно так. Послушать "ничего". Услышать себя. Понять  - кто ты. Или не понять, но попытку сделать. Распахнуть видимость до неузнаваемости, найти то хрупкое "Я", которое все пытается исчезнуть раствориться, пропасть между строк и заглохнуть в шуме цивилизации. Может, тогда зазвучат голоса друзей, которые остались там… ведь не может же такое быть, чтобы их голос исчез... Их голос должен звучать где-то. Голос Илана и задумчивый перебор его гитары, глупое ржанье Ави, который всегда смеялся невпопад… Должен  где-то звучать и этот смех и эта гитара. И если нужно пойти на край света чтобы услышать это еще раз, он пойдет. И чтобы никто не шел по следам, никто не заслонил вида, которая открывается  изнутри, когда ты совсем один.

Собрав всю нужную информацию и купив снаряжение,  Дорон поехал в Перу. И приехав, обнаружил, что все то же снаряжение можно было купить на месте и дешевле. Но – неважно, главное, что он уже на здесь и даже успел договориться с туристическим агентством и найти себе проводника ему чуть ли не в аэропорту. Дорон не стал выбирать из готовых маршрутов  - пусть и головокружительных,  - он хотел быть один, чтобы никто даже случайно ему не повстречался в пути.

 

…И вот они плывут – проводник и он, - мечта сбылась. Булькающая живностью вода, крики птиц из чащи, мерный рокот мотора их катера. И ни звука цивилизации. Они удалялись от людей все дальше и дальше.  Любопытно, что здесь ему было спокойнее: в водах реки кишащих крокодилами.  И сейчас, сидя в лодке с проводником, он продолжал к своему удивлению вести внутренние разговоры с приятелями, даже спорить с ними. Отвязаться от них не удалось, они сидели внутри него. Ладно, - решил Дорон, - если так, надо поснимать – будет что показать, когда приеду. Они плыли  посередине широкой реки –  маленький катер среди громады лесов, воды и неба. Он указал проводнику пристать к берегу.

- Осторожно. - сказал проводник Дорону. - Там могут быть хищники, правда, они выходят на охоту только в сумерках, но могут быть змеи в траве, обезьяны могут вырвать камеру.

- За это им придется раскошелиться годовым урожаем бананов, - усмехнулся Дорон. – Что еще стоит с собой взять?

- Ничего. Будет только мешать пробираться сквозь заросли.

- ОК, - откликнулся Дорон, - через час я буду здесь. До сумерек еще есть время.

Прав был проводник, не советуя брать с собой дополнительный груз, и с камерой было непросто справиться. Птицы его не боялись, и каких только попугаев не встретил он, некоторые были настроены очень агрессивно, и не раз, нацелившись на них, ему приходилось поспешно ретироваться от  острых клювов,  и тогда запись в кинокамере, начинаясь эффектно, как рекламный ролик, неожиданно уходила в сторону и записывала зигзагообразную линию зелени и веток, и рассерженное карканье.

Исцарапанный, но довольный, через час Дорон решил вернуться. Он точно знал, откуда пришел и минут через десять, закрыв камеру и отогнав соблазн посмотреть отснятое, вышел к тому месту, где ждал его катер.

То есть должен был ждать.

Катера не было, и проводника не было.

Дорон помотал головой и вытер пот со лба. Неожиданно он почувствовал дикую  жару и то, как парит от зелени. До этого, увлеченный сьемкой, не обращал внимания. "Может быть, я ошибся? Или он отъехал выше по реке?" Ветки загораживали ему всю правую сторону берега.

Помня слова проводника о том, что нельзя заходить в воду, Дорон, повесив камеру на шею и  поплевал на ладони,  влез на дерево, которое склонялось над водой. Он распластался во весь рос по длине ветке, подобно отдыхающему тигру, не доставало лишь только хвоста свешивающегося вниз к воде. Но было не до шуток.  Увиденное так потрясло Дорона, что он едва не сорвался и не упал в воду.

По всей реке, насколько хватало взору  - а это несколько километров - не было ни катера и ничего отдаленно напоминающее катер, на котором он причалил к этому берегу час пятнадцать назад.

Дорон сел на ветке и попытался оценить  ситуацию. Но в это время большая яркая птица, с которой еще полчаса назад Дорон был бы рав ознаменовать встречу через глазок камеры, ударила его крыльями по лицу, чуть не сбросив  в воду. Разцарапав руки, Дорон слез с дерева, вытер обильно катящийся пот, опустился на землю и положил камеру рядом. Пот стекал по лбу, бежал ручейком  через глаза и капал с носа. Адски хотелось пить. Дорон решил провести опыт. Сорвал ветку подлинее, и, встав на ципочки, воткнул ее в воду. И тут же почувствовал, как в ветку вонзились острые зубы.  Несмотря на то, что по спине струились жаркие струи, его пробрал холод.

Предстояло разработать стратегию выживания.

 Проводник  исчез. Это раз. Оставил его без продуктов, без воды, без документов и без  денег. Это два. Выбраться отсюда нет возможности, ведь он сам просил маршрут как можно дальше от людей. Катера у него нет, дороги по лесу он не знает. Часового зкскурса в лес хватило ему, чтобы понять, что невозможно идти в определенном направлении, не имея с собой ножа разрубать  переплетенную растительность. Ничего острого у него нет. Не считая камеры, у которой острых углов тоже нет.

Положеньице.

 Ладони так взмокли, что пришлось их вытереть о лист. Который сам источал такую обильную влагу, что еще не понятно, кто об кого вытер.

- Вот тебе, - сказал он себе мысленно, ты же хотел быть ОДИН. Совсем один. Наслаждайся. Даже проводника нет. Дорон помотал головой и, прищурившись, стал разглядывать водную поверхность. Как ни абсурдной казалась мысль, но вдруг он вернется? Мозг работает по своим законам – ему легче цепляться за легкое решение, за иллюзию. Понятно, что проводник не вернется. Он заранее обдумал эту поездку, ждал случая выгрузить Дорона и удрать.  

Если бы можно было пить испарину, ее было бы вдоволь. Фрукты? Что из них ядовитое? Надо поискать что-нибудь знакомое. Дорон встал, довольный тем, что у него есть хоть какое-то конкретное дело,  начал пробираться сквозь спутанные ветки, задрав голову в поисках знакомого плода. Вскоре обнаружил что-то похожее на папаю. Добраться было нелегко и он начал бросать палки, чтобы сбить плод, и этим вызвал возмущение больших попугаев. Пришлось ретироваться и искать в другом месте. Вскоре му повезло. Он набрел на манговое дерево и  без труда сорвал несколько зрелых плодов. Ножа почистить не было. Он попытался ногтями содрать кожистую шкурку, но бросил эту затею и впился зубами в нечищеную мякоть. Ах. Уже кое-что… отбросил косточку и немного приободренный духом,  направился обратно к берегу, а вдруг проводник там? Ему даже показалось, что он  видит издалека борт катера, и уже не чувствуя царапин, не обращая внимания на укусы и продираясь сквозь  заросшие завалы обрушенных ливнями деревьев,  устремился навстречу…

Через полчаса, стоя на берегу и в тысячный раз обшаривая глазами водную поверхность, Дорон стал  свидетелем потрясающего по красоте зрелища – стая розовых фламинго на фоне персикового неба.  Торопливо, путаясь в ремне камеры,  принялся наводить резкость, как нечаянно другая картина заслонила обзор:  из воды, уставившись на него  пещерами глазниц  - выдвигалась, как подводная лодка, темная пасть крокодила. "Спокойствие", - пробормотал ему Дорон, - "тебе пока до меня далеко…"

Однако мысль расстаться с жизнью в желудке крокодила пока не улыбалась, и он начал пятиться назад пока не уперся спиной в ствол дерева, у основания которого и сел.

Положение было многообещающим. "Стану робинзоном", - подбодрил себя Дорон, - …если выживу, - добавил с сомнением, наблюдая, как поверхность воды пестрит и колышется множеством крокодильих морд.

От усталости, от испарины, от марева дрожащего воздуха над рекой его стало клонить в сон. Это был даже не сон, -  апатия. Она  обволокла мозг и разделила собой между ним и действительностью,  она накрыла его словно колпаком, полным  испарений  воды и  земли, и он дал себя накрыть…  

…очнулся внезапно. Вдруг. От булькающего чавкающего звука. Уже стало темнеть, и Дорон вскочил, когда понял, что происходит. На берег, буравя воду и шелестя об зелень, начали выползать крокодилы. Один, три, семь, восе…

Прижав к груди камеру, Дорон стал подниматься выше по дереву и замер там. Его мутило. Ему понадобилось несколько минут,  чтобы разогнать бредовые  видения.

Сразу рухнула темнота.

Ночь вокруг  вздымалась  паникой и дробилась мелкими звуками, которые он стал до болезненности различать. Что-то хлопнуло его по лицу, да  так сильно и неожиданно, что он чуть не покатился вниз. Ухватился в последний момент и почувствовал, что до крови расцарапал щеку.

"Нельзя, чтобы гады почувствовали запах крови", -  поежился он и прижался расцарапанной щекой к плечу.

О том чтобы спать не могло быть и речи, ситуация была абсурдной. Живая безжалостная тропическая не оставляла сомнений, что это не сон. Его кусали, жалили и кололи невидимые насекомые. Кромсали на части страх и одиночество.

Он был совершенно один. То к чему так стремился. И одиночество не принесло свободы. Он думал о том, что про него станут рассказывать, как его съели крокодилы, и эта мысль ужаснула и удивила тем,  что способен рассуждать о том, что скажут после его смерти и ему, оказывается, не все равно. Он исследовал свой разум в поиске выковать решение этой задачи – почему ему не все равно и пришел к выводу, что всегда принимал решения и действовал в ответ на ход людей по отношению к нему. Никогда у него не было самостоятельных решений, всегда они сводились к тому, что его учили и даже поступая наоборот из упрямства, все равно он отталкивался от того, что было принято и того, что от него ожидалось.

Его мысли и дела всегда были ответом на что-то, и теперь оставшись в одиночестве он поразился тому, как мало места в себе занимал он сам. Он понял, что людей от которых он бежал, он носил всегда за собой. Теперь, когда  никто ничего от него не ожидал, не мог восхититься им, ужаснуться или приколоться, ему открылась такая  свобода, что захватывало дух. Он решил исследовать это чувство. Временами его мутило, кружилась голова, и он боялся сорваться с дерева, временами мозг работал предельно ясно, словно его наводили на резкость, иногда это происходило синхронно, и тогда  его приводила в отчаяние мысль, что он не успеет потерять сознание, когда его будут рвать на части.

Если до этого апатия апатия околдовывала его, нашептывая что это лишь сон, и он вот-вот проснется, то теперь страх стал так силен, что рушил дымку сна, и каждая клеточка болезненно чувствовала реальность.

Разум метался в поисках ответа,  страх отошел на второй план, но все сильнее страстнее было желание понять,  из чего состоит его существо, если его со всеми его мыслями и переживаниями можно разорвать на куски и разжевать, как кролика.

Пока разум его метался в поисках ответа, ответ пришел сам собой словно неоткуда. Теперь свободный от норм, догм воспитания, лозунгов и эмоций, его разум, путем, понятным только ему, раскрыл проникновение Б-га во все пласты и грани бытия, связывая их в единое целое и оберегая его, Дорона, как часть этого единого.

Чем больше смелости и свободы чувствовал в себе Дорон, тем сильнее понимал существование Б-га, но в моменты, когда накатывал прежний страх, мысли его путались, и он ощущал  себя каплей повисшая над бездной.

И тогда пришла молитва. Как новая реальность. Еще одна грань загадочного существования мира. Возникла неоткуда, Дорон принял эту мысль как подарок высшей Силы.

К утру он даже задремал. Скорее это был своего рода сон наяву, просто торможение реакций, но ничего общего не имеющее с прежней апатией. Та накатывала отупляющим облаком, протекала в мозг, как липкая плазма, закрашивая реальность в подводные краски. Нет, этот предутреннний сон был словно легкая рябь на воде мысли, которая не глушит сознание, но лишь слегка убаюкивает его.

 

С рассветом крокодилы вернулись обратно в воду. Дорон, свесившись с ветки с любопытством наблюдал за ними. Когда последий из них погрузился в воду, Дорон спрыгнул с дерева и подошел к берегу. Река была пуста. Он попробовал заговорить с Б-гом, и у него получилось… почти… "я хочу вернуться к людям попросил Дорон, - это было бы фантастика быть только с Тобой, но я не смогу. Мне нужны люди".  

Он нашел банановое дерево, и, захватив несколько впрок, вернулся на знакомое дерево, где, примостившись поудобнее, начал листать память видеокамеры, рассчитывая найти в одной из ранних фоток лоскут человеческого присутствия и вычислить направление и расстояние.

Шум мотора заставил его вздрогнуть. Какое там вздрогнуть, он задрожал всем телом, скувыркнулся с дерева и заорал не своим голосом.

 Небольшая яхта проходила в пятидесяти метрах от берега.

- О!О-о-о-о-о!!! Эгей!! Сюда!!! – орал он приплясывая.

Его заметили, остановились. Их было трое, один невысокого роста в белой рубашке с черными очками, второй темный, по-видимому, местный, и третий -  с биноклем на шее.

 - Сюда, сюда, - вопил Дорон, - ко мне! Ближе! ближе!

Ему что-то кричали с катера, но он не слышал. Он видел, что люди на катере смотрят на него, совещаются, но к берегу не приближаются. Они снова прокричали ему что-то, и на этот раз он различил отдельные слова.

Так продолжалось минут десять, затем яхта направилась дальше.

- НЕТ, - заорал он как бешеный,  - не оставляйте меня!!!

Тот, высокий, с биноклем, взялся за руль и подвел катер немного ближе.

На этот раз ему удалось различить слова, которые ему кричали. Он понял, что осадка яхты слишком  низкая. Нужен пирс.

Волосы встали у него дыбом, когда он понял, что яхте к нему не подойти.

- Что же мне делать? – кричал он. -  У вас нет лодки?

- Нет лодки! – крикнул ему тот, что с биноклем, - и Дорон понял, что он – главный. -  Но ты плыви к нам! Как- нибудь проберешься среди крокодилов. Может, тебе удастся!- он захохотал.

Какая-то птица истошно вопила у Дорона над головой.

Люди на яхте ахали ему руками, приглашая присоединиться к ним.

- Вы ко мне! – Дорон совсем потерял голову, но не настолько, чтобы сунуть ее в кишащую крокодилами, как суп лапшой, реку.

В это время он заметил, что тот, что в белой рубашке стал возбужденно что-то доказывать главному. По видимому они спорили, и наконец,  тот  крикнул:

- Прыгай в воду! Я буду отстреливать тех, кто захочет тобой позавтракать.

  Дорон перевел взгляд на местного. Тот выжидал и получал удовольствие от разнообразия, которое им подкинула река.

- Ты видишь? Плыви! Я буду стрелять.

- Не дай Б-г тебе промахнуться! – крикнул Дорон.

- Что? – не понял главный. - Давай!

 Сильными толчками Дорон рассекал воду, слыша сухие щелчки выстрелов. Он   плыл, держа голову над водой, не горя желанием встретиться взглядом с крокодилом,  и чтобы тому с карабином было видно -  где чья голова… Его полоснуло по ноге и это удвоило силы.

Его схватили за руки и он влез на палубу, заливая ее кровью.

- Вот тебе, - ухмылялся главный,  целясь в последнего крокодила.  - Придется, красавчик, довольствоваться другим меню…

Они были чертовски классными парнями – вся эта троица на яхте.

 - Твое счастье, что мы тут оказались  - изрек главный, выслушав  Дорона, -  а ведь мы не собирались сюда. Благодари вот его,  -  и он слегка подпихнул загорелого, что в белой  рубашке. Оказалось, что тот американец по имени Дэниэл.

- Я работаю в гостинице, на кухне, машгияхом, – объяснил Дэниэл. -  Постояльцы гостиницы заказывают рыбу. И готовы хорошо заплатить за порцию. Но нам, евреям, нельзя есть рыбу без чешуи,  и вот я поехал искать эту рыбу в живой природе. А выловили тебя, - засмеялся Дэниэл, сверкнув зубами, - хотя как раз насчет тебя Б-г нам никаких распоряжений не оставлял!

Дорон  улыбнулся. У него на этот счет было другое мнение.

 

 

 

17.03.2016 09:44

Чем кончается свадьба, по-вашему? Уставшие официанты стягивают скатерти со столов… Родители расплачиваются с директором зала с учетом еще тех экстренных двадцати порций… Последние любительские фотографии… У жениха немножко съехал в сторону галстук. Тетя Эстер поправляет невесте заколку, торопливо улыбается и что-то доказывает…

 

Свадьба, на которую мы с вами заглянули, это  наши соседи из Бразилии выдает замуж дочь. Вот и мы сейчас сделаем круг танцем маленьких лебедей вокруг большого Лебедя - невесты. Все родственники — с четырех сторон — прибыли прямехонько из Рио-де-Жанейро. Это вам ничего не напоминает? Они, прибыв на свадьбу из Южной Америки, внесли, точнее, втанцевали в местный говор свое наречие. Так и тут: бней-браковская свадьба тягалась с бразильским карнавалом.

И закончилось все это удовольствие… поздно… наверное… Не знаю, когда… Наш автобус — последний — отдавал швартовы в 11.40.

Родственники из Сан-Пауло бродят по залу в ожидании такси, которое заберет их в гостиницу, родственники из Америки, прибывшие только вчера, еще не пришли в себя после перелета, иврит, португальский, английский, русский… вавилонское смешение языков… Кстати, о Вавилонии: когда-то уже мы возвращались из вавилонского изгнания…

 

...Вам приходилось бывать на пересечении Эзры и Нехемии? Во временном пересечении вы бы обнаружили себя ступающим в витых кожаных сандалиях на босу ногу у подножия горы Мориа — сюда пришли евреи Вавилонии строить Второй Храм. Может быть, окажись вы там, вы бы вытачивали камни, те самые, с окантовкой, которыми и по сей день в Стене  Плача, или плели ткани с золотой и пурпурной нитью, или толкли гвоздику  и ароматическую смолу для воскурений. А может, с секирой в руках отбивались от врагов, которые собирались ночью разрушить то, что вы построили днем. Ну, может, не с секирой вовсе, я не очень разбираюсь в древнем оружии. А может быть, вы были правой рукой Эзры или Нехемии? Это они собрали народ и привели его в Сион. Кстати, это было вскоре после событий Пурима. Который вот-вот. Уже близко, на следующей остановке.

Кстати об остановках. Пересечение Эзры и Нехемии в географическом или GPS-ном понимании — это и есть автобусная остановка. И какая, справедливо спросите вы, связь между свадьбой в Бней-Браке и обычной остановкой в 12 часов ночи?

Есть связь. На этой остановке собрался народ нашего городка в ожидании автобуса. Ой-ой, это нехорошо. У многих гостей крепнет предчувствие, что обещанный транспортной компанией дополнительный автобус не приедет…

 

Для гостей свадьбы заканчивается тем, что они должны еще добраться домой. И счастливчики из них — назавтра вовремя встать на работу. Ну, завтра — относится к туманному будущему. Хотя — какому там туманному. Время 12.05.

...

Рафи — водитель рейсового автобуса, среднего роста, с короткой шеей, с утра пребывал в ограниченно негативном настроении. Во-первых, его поставили в ночной рейс, автобус выходил из Бней-Брака в Сдэ-Офек в 11.40, а во-вторых, компания ввела новую систему оплаты, и поздние пассажиры с трудом улавливали финансовую логику, и ему приходилось повторять по пять раз. В-третьих, сын с утра развел небольшой огонь на поверхности нового кухонного гарнитура, в-четвертых, жена опять напомнила ему: кран на кухне капает, в-пятых… Пожалуй, пока достаточно для того, чтобы читатель, даже если он и не водитель автобуса, понял, почему Рафи с утра был ранимым. И она — ранимость — в течение дня только и делала, что падала и падала, как барометр в предвестии бури.

И так получилось, что Рафи, ведя под уздцы последний рейсовый автобус на Сдэ Офек, на остановке Эзра угол Нехемьи обнаружил, что численность народа на остановке превышает объем автобуса. Разве что поставить автобус вертикально и всех всыпать и утрамбовать. Но это не позволяет инструкция.

— Я не могу вас всех взять, — воскликнул Рафи, видя воодушевление, с которым народ подвалил к автобусу. — Нельзя столько везти!

 —  -  - --  ——   Когда ты видел полицию на дорогах в первом часу ночи? — кричали ему. — Вези всех!».

У Рафи начало подергиваться веко. От нервов. Быть президентом Израиля и водителем автобуса очень трудно. Еще не известно, что хуже.

Он может посадить только двух человек на оставшиеся свободные места, о чем он народу на остановке подробно сообщил. Народ ответил, что может и в проходе постоять. «Ну, стойте», — сказал на свою голову Рафи, ошибочно подумав, что — ну кто может ночью захотеть ехать стоя?

Он недооценил великий и разбросанный по семи континентам народ. Когда надо вернуться домой, он выстоит где угодно. И, поскольку автобусный концерн еще не организовал чартерные рейсы на верблюдах и ослах, — то это последний шанс попасть домой…

И!

Тут!

Началось...

Народ решил взять автобус штурмом, как некогда большевики Зимний, и переполох на оставшихся шести континентах это вызвало не меньший. Репортеры со всех концов света принялись отстукивать депеши.

Перефразируя поэта, «тут начался галдеж и гам, и только старый попугай…»

В роли попугая кто выступал? Не догадаетесь? Ну представьте… мирный город. Мирно спит. И тут штурм ему на голову!

В роли попугая, да простят они меня, выступали… жители дома, чьи окна выходят прямо на остановку. То есть так выходят, что остается только зайти. Прямо в их комнату — обстановку которой с остановки вы взглядом, лишенным любопытства, имеете нахальство созерцать.

Итак.

Часть окон плотнее закрылась. Не знаю, может, они подушками изнутри прижали? Или мешками с песком? Там же дети спят. Часть других окон так и осталась небрежно распахнутой.

 

А обстановка на остановке тем временем накаляется, переваливает через линию кипения и переходит в тайфун. В автобусную компанию заранее, накануне звонили?? Звонили!! И просили в этот последний рейс выслать два! Автобуса?? Просили! Предупреждали?? Предупреждали!! Компания выслала?? Не выслала!! А люди рассчитывали!! И теперь они не могут попасть домой!! А дома семьи. И ночевать негде!! И завтра на работу и на учебу. Водитель пересчитал тех, кому позволено стоять и… встав в проходе и изобразив лицом ковш экскаватора, выставил набившихся в проход вон, за дверь. Тогда взбунтовавшийся народ — в основном это были девушки, которые приехали полным классным составом к подруге на свадьбу, — заявили, что…

Подождите, только еще два слова. Они приехали всем колледжем — зная, что родственников в Израиле у семьи нет (не считая карнавального Рио-де-Жанейро), и не съели на свадьбе ни кусочка пирога. Кто знает, подумали они, рассчитывала ли семья на нашествие подруг числом шестьдесят человек?

Короче, сидим мы с вами в автобусе и перед нашими глазами разворачивается панорама военных действий — народ против водителя. То есть не лично против. Против концерна в его лице, против разгильдяйства на дорогах. И это было бы занятно, если бы не час ночи. И если бы автобус не последний…

 

Это напомнило случай, который грустно вспоминать. Это было после окончания операции «Литой свинец». Тоже был битком набитый автобус, и тоже люди стояли на остановке. Только это были солдаты, которые возвращались домой… Им не хватило места. И я, сидя в автобусе, думала: выйти? Пусть хоть один вернется раньше. Не вышла. Стадное чувство счастливчиков, занявших места… Постеснялась. Подумать, что только вчера на них сыпались комья земли от взрывов… И до сих пор эта картина стоит у меня перед глазами — мы отъезжаем, а они остаются на остановке ждать следующего.

 

...И вот мы снова на остановке. (Купить, что ли, уже вертолет? Заверните во-он тот, пожалуйста…)

Крик стоит… И народ стоит — на ступеньках перед водителем — и ультимативно заявляет, что пока тот не свяжется с автобусной компанией и та не вышлет дополнительный автобус, они со ступенек не сойдут!

Так и будут стоять. Водитель тоже не виноват. И ему тоже домой надо. И везти сверх положенного ему нельзя. А с другой стороны — полсотни человек останутся стоять на остановке.

Времени два часа ночи.

Вдруг распахивается окно на четвертом  этаже и вниз на остановку летит…

Думаете, старая калоша?

Мешок, наполненный водой?

Бомба?, прости Г-споди...

 

Не угадали.

 

Невозможно угадать. Для этого надо тут жить, среди этого нервного, крикливого, пуганного, стрелянного, счастливого святого народа.

На остановку из окна четвертого этажа летела…

...Летела...

 

Упаковка одноразовых стаканов.

Следом за ней вниз спустились жители этого дома и стали раздавать всем воду. И — кому надо — предложили зайти к ним в квартиру. И сидящим в набитом душном автобусе предлагали бутылки с водой.

 

Если мы и побеждаем в войнах, то это благодаря этим одноразовым стаканам. И благодаря им же и будет построен Храм.

В скором времени, в наши дни.

 

Алевай

 

29.11.2015 04:29

 Трудно представить в нашем мутном мире радость более светлую и прозрачную, чем радость молодой работающей мамы, когда наконец-то у нее выпадает выходной день. Если бы она еще на этот день не планировала дел, объем которых может сделать честь любому крупному концерну, можно было бы сказать, что ее радость кристально чиста. Но поскольку после того, как более двух тысяч лет назад был разрушен Иерусалимский Храм, нет в нашем мире совершенной радости, но и удовольствие молодой мамы от выходного дня не совсем, но почти гарантировано.

Начать с того, что она, после того, как отправляет детей по садикам, садится завтракать! И пусть ваши брови остаются в прежнем, не в приподнятом положении, ибо обычно ее завтрак приходится  часов на десять и состоит из в спешке проглоченного бутерброда  – в лучшем случае и горсти печенья –  в худшем случае, запитых одним стаканом кофе, если ночью пришлось вставать к малышу только один раз, и двумя – если пришлось вставать два раза – и дальше по прогрессии… – см. параграф "сообщающиеся сосуды" в учебнике физики.

Итак, она завтракает, позволив себе нечто из разряда вон выходящее, она за завтраком просматривает утреннюю газету! И хотя ровно через три с половиной минуты газета, образно говоря, "летит в ведро", тем не менее возможность такой роскоши, как чтение газеты, наполняет ее детским воодушевлением. Пока она завтракает, мы ее вам представим, не беспокоясь о том, что она без макияжа и в обычном халате – вид, в котором она ни за что не согласилась быть представленной кому бы это ни было. Тем не менее, мы с ней познакомимся, пользуясь тем, что автор этой правдивой во всем остальном истории, придумала для всех вымышленные имена.

Итак, пока она задумчиво размешивает ложечкой сахар в кофе, размышляя, какой из запланированных на сегодня планов, претворить в жизнь, мы можем торопливо рассказать, что зовут ее Ривка Лерер, а мужа Шмуэль, естественно,  Лерер, что он – ребе в хейдере в одном из соседних городков, и уже выехал на работу, прихватив приготовленные Ривкой с вечера сендвичи. Что сама Ривка работает в компьютерной фирме. У них трое детей – две девочки младшего дошкольного возраста и мальчик, которому нынче минуло семь месяцев, и в котором даже поверхностный наблюдатель может  обнаружить зачатки непоседы и шалуна.  В этом – полное влияние отцовских генов, потому что сама Ривка по характеру -  человек спокойный, тихий и в глубине души – стеснительный.

Пока мы с вами занимаемся знакомством с семьей Лерер, Ривка закончила завтракать, придя к однозначному выводу, что этот свой свободный день она посвятит кухне! Да-да, вы не ослышались – кухне! И сварить настоящий обед, такой, каким даже ее бабушка, проводившая много часов, полных вдохновения, на своей маленькой "хрущевской" кухне, с духовкой на ножках и с занавесками в синий колокольчик, и с холодильником "ЗИЛ", так вот, чтобы и бабушка осталась  довольна ее – Ривкиным – обедом. Прочь макароны, и сгиньте полуфабрикаты – сегодня и на нашей кухне будет праздник!

Придя к этому ликующему выводу, Ривка больше не теряет зря ни минуты времени. Делает осмотр содержимому морозилки и при этом испуганные,  мороженые курочки и рыба лежали по стойке смирно, вытянув ноги и притворно закатив глазки. Брезгливо отодвинув начатую упаковку парвенных сосисок, Ривка, наконец находит то, что ей нужно: пачку индюшиного фарша. Порывшись немного еще, она извлекает из широко распахнутой пасти морозилки небольшую начатую упаковку говяжьего фарша. Поместив этот молчащий пока дуэт в миску, и приготовив все другие необходимые для ансамбля ингредиенты: и черствую булку, и специи – перец цвета си-бемоль, немного камуна и немного молотого укропа, Ривка занялась другими, не терпящими отлагательства делами. Прошлась шваброй по комнатам, пальцами –по клавишам телефона, и руками, вооруженными утюгом, по кой-какой глажке.

Когда пришло время вернуться на кухню… повторяем, когда же пришло время вернуться на кухню… О, она (кухня, не Ривка), окуталась такими запахами и такими шкварчащими на сковородке звуками, что имей кто-нибудь гастроли с такой программой, аншлаг залах был бы в обеспечен.

Пока плита исходила томившими и хватающими за душу запахами, Ривка сунула в систему диск, и напевая, принялась на чистку картошки. Минут через сорок, когда до возвращения домой  мужа и детей оставалась чуть менее часа, картошка превратилась в пышущее жаром пюре, а произведение на сковородке – в пышущее жиром творение ангелов.

И в это время раздался стук в дверь.

Ривка сунула шумовку для пюре под струю воды и опустила в раковину, сдернула с себя фартук, поправила на голове беретик, заправила под него выбившуюся прядку и, прильнув к дверному глазку, обнаружила женщину, которую ошибочно приняла за соседку с первого этажа. Ривка распахнула дверь и тут же поняла, что ошиблась, и перед ней совершенно незнакомая женщина, которая, если судить по внешней оболочке, не принадлежала к постоянным покупателям сети магазинов Zara или Mango.

А скорее к посетителям бесплатной раздачи ношенной одежды, которую даже не потрудились постирать. Ривка улыбнулась и поздоровалась. В ответ незнакомая женщина широко улыбнулась тоже и восторженно воскликнула:

  – Ты знаешь, почему я постучала именно в твою дверь? Из-за запаха, да-да, ты – настоящий шеф-повар! – с этими словами она отодвинула Ривку широким плечом и ловко развернувшись в прихожей, двинулась прямиком не мешкая на кухню. В экскурсоводе она не нуждалась, запах несшийся из кухни, был ей в дороге лучшим путеводителем.

 - О, - воскликнула она, - достигнув цели своего путешествия и остановившись перед накрытым на пять персон столе, - я вижу, ты подготовилась к моему приходу!

Ривка, недоумевая, следовала за своей странной гостьей по пятам, всеми силами пытаясь восстановить субординацию, но та все время оказывалась проворнее. Не думая дважды, и не затрудняя себя лишними думами или манерами, гостья решительно уселась за стол, придвинула к себе тарелку и одарила себя щедрой порцией ривкиных утренних трудов.

– М.. – промычала она, энергично кивая себе головой, - я два дня не ела, но такой вкусной еды и не могла себе представить! Ты – молодец! На этот раз отличилась!

– На этот раз?... – пролепетала испуганная этим ураганом под видом нищенки, Ривка. – Что значит "на этот раз"?

– Я всегда, – назидательно изрекла незнакомка, подняв испачканную в пюре ложку, - иду за своим носом, - и так, где лучший запах, туда я и стучу. Обычно твоя квартира ничем достойным не выделяется, но на этот раз – ты отличилась, – и в доказательство своих веских слов она положила себе на тарелку еще порцию котлет, объемом не посрамившую порцию  генерала русской армии после решающего боя в разгар трескучих морозов.

Ривка, всегда теряющаяся с людьми напористыми и супер-в-себе-уверенными, со страхом следила как уничтожаются плоды ее рук и попыталась спасти остатки своей армии, чтобы хоть как-то обеспечить себе достойное отступление, молясь, чтобы случилось чудо, и муж пришел домой раньше обычного – он-то бы знал, как себя в этом случае вести и как прилично выдворить эту нахалку.

Незнакомка намеков не понимала, и даже довольно прямое заявление раскрасневшейся и готовой заплакать Ривки, пресекла решительно и на корню, вывалив себе в тарелку гору котлет, и отстранив для этой цели острым локтем Ривку, пытавшуюся ухватить сковородку за кончик ручки. Силы, как говорят в боксе, (а может так там и не говорят), были неравные. Ривка в качестве замороженной  – от потрясения происходящим – курочки и  ее воинственная гостья  –  в петушином весе, (если исходить не из килограммов, а из манеры поведения).

 

Жалкие попытки Ривки спасти часть провианта для тылового населения были в корне отсечены напором наступающей армии. Ривка и незнакомка проделали  несколько резвых па в темпе кадрили. "Все, хватит, пусть ест, сколько хочет!" – решила Ривка, -  "Что же это?.. будто две нищенки на помойке… пусть она ест!  Из пары котлет потерять всякое человеческое достоинство?". Ривка села на стул и решила перенести это испытание по-человечески. Ее странная гостья, оглянулась на нее через плечо и, опустив сковородку на досягаемую высоту, приблизилась к столу и тоже уселась. Доброжелательно поглядывая на хозяйку, она вывалила себе на тарелку последние три котлеты и, прикрыв их на всякий случай рукой, а другой, подцепив на вилку котлету, обратилась к Ривке со следующими проникновенными словами:

- Да не расстраивайся ты… Еда – это еще не самое главное в жизни. Бери пример с меня. Главное, - она откусила от котлеты изрядный кусок, - это здоровье. Что вся твоя семья – живы и пребывают в добром здравии. Чтобы был мир в доме. Остальное – все наживное.

 

Незнакомка откинулась на стуле и похлопала себя по животу:

- Неплохо, совсем не плохо… - она бросила на готовую разрыдаться Ривку удовлетворенный взгляд и, смягчившись, проговорила, - немного пюре я тебе так и быть оставлю, но запомни: много есть вредно. Этим мы портим наш организм и вызываем различные заболевания желудочно-кишечного тракта. Так что основной удар я взяла на себя, а тебе оставила что-то не утруждающее желудок…

С этим словами она поднялась, ласково потрепала Ривку по подбородку, и, прихватив по дороге парочку апельсинов, направилась к выходу. Перед дверью она еще задержалась немного для того, чтобы рассыпать  над головой Ривки цветистую радугу из обильного запаса своих благословений. Будь у хозяйки чуть больше времени в этот момент и чуть меньше забот, она бы, очень даже возможно, записала некоторые из них: насколько они были цветисты и красочны.  Когда дверь за ней закрылась, Ривка не поленилась и, припав к двери всем телом, закрыла ее на все замки и защелки, какие только имелись в ее распоряжении, клятвенно пообещав себе завтра же заказать еще двадцать.

После этого бросилась на кухню – посмотреть, что осталось после разгрома и что еще можно спасти. Кажется, что Наполеон был менее зол, раздосадован и удручен, заняв подожженную русскими Москву.

От пюре осталось несколько столовых ложек, от котлет  - налет жира на сковородке и несколько сиротливо прилипших ко дну  перышек жареного лука. Даже не смотря на часы, Ривка шестым чувством была уверена, что до прихода детей осталось меньше десяти минут. Страдать и возмущаться не было времени. Она выдернула из пачки парвеных сосисок горсть их - твердых и морозных, разрезала на дольки, обжарила их в оставшихся от котлет жиру, торопливо переложила пюре на сковородку.  Времени на размышления уже не было.

За дверью послышались голоса детей и мужа, и возмущенный плач голодного младшего, Ривка бежит открывать, принимать, отвечать на вопросы, охать и ахать от красоты рисунка, сунутого ей под нос, помогать снимать куртки и высвобождаться от ранца, сутолока и разноголосье молодой семьи заполнило квартиру...

 

В тот же день ближе к полуночи они на семейном авто возвращались домой со свадьбы родственников. Дорога шла по безлюдной неосвещенной местности, серди полей. На какой-то момент фары высветили дорожный знак: верблюд и предупреждение для водителей, что этот король пустыни имеет обыкновение шастать по дорогам.

Дети спали на заднем сиденье. Ривкины глаза слипались, но когда их машина вывернула из поворота, ей показалось, что на дороге движется какая-то тень. Резкий рывок в противоположную сторону и фары в последний момент высветли огромного верблюда, стоящего посередине дороги… Поверни муж Ривки машину на несколько мгновений позже, и авария была бы неминуемой… он охнул и сбросил скорость:

– Ты видела?

– Видела…

– Просто не вериться, что мы успели увернуться… Только подумай, что могло бы случиться с нами!

– И вот и думаю… Наверное, это в заслугу тех котлет… И той нищенки, которая у нас сегодня обедала…

Можно спорить, конечно, с Ривкой, и в качестве доказательства приводить дорожную статистику, но мы-то с вами знаем, что люди живут не в заслугу статистики, а совсем по другим законам.

15.11.2015 03:02

Орна всегда отличалась несдержанностью на язык. Если ее что-то выводило из себя, такое случалось нечасто, но если случалось… То Орна чувствовала, будто мутная волна поднимается из недр ее организма, смывая дамбы и сметая заслоны. Она понимала, что этот параметр  характера виновен во многих неудавшихся, свернувшихся, как кислое молоко,  отношениях, но сдержать себя не умела. И, вместе с тем, была свято уверена, что те, кто получили от нее  - получили по заслугам! И среди них – ушедший от нее муж – уже давно, когда единственной дочери было десять лет, ну, и что? Не бежать же за ним, ему полезно было выслушать о себе правду! А она говорит людям всегда правду, и именно так, как она ее видит! И дочь она всегда учила быть правдивой и прямолинейной! Но дочь вышла другая. Совсем другая характером, не в ее породу. И с этим еще можно было бы мириться, но никто на всем белом свете не подготовил Орну к тому, что дочь в один прекрасный (то есть черный) день станет религиозной, и от нее – прежней останутся только воспоминания. И даже разговор с отцом, которому Орна позвонила, превозмогая себя, для того, чтобы тот поговорил с дочерью, не принес пользу. "А вообще, от него была ли когда-то какая-то польза?" – со злостью думала Орна, и, исходя из своих привычек не оставила  думы тайной, а щедро поделилась с ним. Он пробурчал что-то малопонятное и положил трубку. Орна чувствовала, как мутная волна поднимается изнутри и смывает все на своем пути. Она чувствовала злость, злость, злость и даже желание отомстить этой глупой девчонке, так своенравно спустившей шины у машины своего будущего. Орна набрала знакомый номер: 

- Лучше бы ты умерла, - сказала она дочери.

- Мама!! Как ты… можешь мне такое… говорить?..

- Конечно… тогда бы ты осталась в моих воспоминаниях такой красивой, юной, спортивной… я бы гордилась тобой… а что сейчас? У меня религиозная дочь… и что?.. и за что мне это? – Орна положила трубку и всхлипнула.

На другом конце провода дочь сидела оглушенная, не веря тому, что услышала от матери…  если бы только можно было маме помочь, но пусть только  кто-нибудь попробует объяснить ей – как в этой ситуации можно маме помочь?

Орна вытерла слезы: "Нужно взять себя в руки: если эта дурочка – ее дочка Лимор -  решила разрушить свою жизнь, я ей уже помочь не могу. Но мою жизнь я ей разрушить не дам!.. ".

Через час за ней должна заехать машина, и она как представитель мэрии, поедет в составе делегации на просмотр очередного города в рамках акции  междугороднего соревнования "Мой прекрасный Израиль".

Еще есть время до выезда.

Она приняла душ, собралась, осторожно перед зеркалом провела пальцами по откровенно намечающимся мешкам под глазами: "Все-таки возраст,  хоть я почти ничего сладкого не ем и не пью, и вовремя иду спать". Заварила кофе, опустила хлеб в тостер,  включила радио.

 - Доброе утро! С вами "Новости Израиля". Президент Нетанияу вылетел в Германию с долгосрочным визитом с целью обсуждения с канцлером Германии нескольких остро стоящих ближневосточных и международных тем".

Дальше в новостях широко и подробно обсуждалось новое темное дело представителей ультраортодоксального общества.

…"И ее  - Орны Гинзбург - единственная дочь принадлежит к этой шайке! И сегодня эти новости услышат все ее коллеги, все работники мэрии! если бы только Лимор подумала: в какой стыд она повергает свою мать! Но ведь она думает только о себе! До чего же дети эгоистичны! Ладно, она переведет разговор, если об этом с ней заговорят, а они заговорят, можно быть уверенной! Так вот, она переведет тему на… на эгоизм выросших детей, тут уж будет широкая тема обсуждений: сыновья Кармелы уже пятый год в Индии, дочь Роны после армии махнула в Сингапур и не собирается возвращаться, да мало ли что у кого, у каждого родителя полно рассказов о неблагодарности детей… Главное, чтобы ее саму оставили в покое… она не собирается выгораживать свою дочь. Если заговорят о ней в связи с этим новеньким  скандалом, она так им и заявит: "Я только сегодня утром сказала ей: " лучше бы ты умерла, чем стала мне религиозной!", и все проникнуться ее материнским мужеством перед лицом такого горя. Да, так она и скажет! Она всегда умела смотреть судьбе в глаза, никогда не пряталась от проблем. А их в ее нелегкой жизни было больше, чем достаточно!"

Но никто с ней про утренние новости не заговорил. Слышался обычный треп на обычные темы. Рона мечтала о том времени, когда выйдет на пенсию, еще двое обсуждали последние сплетни, Лифшиц и Хореш спорили о последствиях очередной вылазки Хамаса и также о том, что предпримет  ООн в связи с тем, что гуманитарные средства выделенные ей, были потрачены в Газе на стройматериалы для подземных ходов и на закупку оружия. Лифшиц утверждал, что ООН пошлет своих представителей для наблюдения закупок лекарств для населения, оборудования больниц и дорог. Хореш утреждал, что никто наблюдать не будет, хотя средства  будут поступать в Газу по-прежнему… В Израиле поохают и оставят все, как было… Попробуй затронь гуманитарную помощь для Газы, весь мир встанет на дыбы, объятый праведным гневом.

 Орна облегченно вздохнула: никто не говорит про новость, широко обсуждаемую сегодня в утренних новостях. Все остальные разговоры давным-давно со всех сторон пропарены и переварены, и интереса не представляют…

Через полчаса подъехали к Зихрон-Яакову, курортной жемчужине севера Израиля. Нужно запомнить эту фразу. Избита, но беспроигрышна. Заключительное слово, как всегда придется говорить ей -  Орне. Надо отложить в уме несколько ярких фраз, из которых составится потом небольшая обтекаемая блестящая речь. В шесть, можно рассчитывать, что они уже будут дома. В девять у нее концерт, можно еще успеть зайти в парикмахерскую, она до девяти. Сегодня работает Патрик Швоб – ее любимый мастер.

"Уважаемые члены жюри. Мы рады предоставленной нам чести принять участие в рамках проекта "Мой прекрасный Израиль"! все мы радеем душой, чтобы наша страна росла и развивалась не только на мировой арене, но и изнутри служила ярким примером развития хозяйства, торговли и эстетики    всего региона, но в дело воспитания молодежи  - в этом мы видим одну из наших первейших задач!"

 Орна кивала и одновременно нащупывала рукой  мобильный. "Патрик в прошлый раз говорил, что собирается в отпуск во Францию… Если он уже уехал? Тогда нужно срочно договориться с Ларисой. Она принимает по вечерам дома, но нужно заказывать очередь… надо незаметно позвонить… вот этот кончит болтать, пойдем осматривать город, и я  позвоню Ларисе…".

Между тем члены жюри продолжали экскурс по городу, отметили чистоту улиц и наличие новых зеленых посадок. Оценили уровень жизни жителей города и их вклад в развитие и т.д и т.п. Дошли и до религиозного района. Орна побледнела и остановилась, как вкопанная.

"И сюда они пролезли, и здесь от них нет покоя?" – процедила она сквозь зубы.

Представитель мэрии Зихрона посмотрел на нее с удивлением: "А чем они вам не угодили? У меня у самого дети стали религиозными…"

Орна посмотрела на него, как на сумасшедшего. И он еще говорит об этом с таким олимпийским спокойствием, как будто это самая естественная вещь на свете! А внешне выглядит вполне адекватным человеком!

 Эфраим Зумер – заммэра Зихрон-Яакова - увидел, что глаза главы жюри готовы вылезти из орбит, и она смотрит на него с ужасом. "Ну, все, - подумал он с досадой,  - не видать нам первенства в соревновании, как своих ушей. Целый год стараешься, украшаешь город и пашешь, как вол, и, подумать только, из-за чего мы потеряем…"

Дальнейший осмотр прошел в тяжелом молчании между ними.

Потом были заключительные речи в мэрии, в которых Орна произносила заранее заготовленные ей фразы, и Эфраим Зумер слушал их без всякого энтузиазма: "Визит в ваш прекрасный город навсегда останется в наших сердцах", "чувствуется искренняя забота о благосостоянии жителей города", "Зихрон-Яаков – одна из красивейших жемчужин в ожерелье курортных городов Израиля".

Все кивали, улыбались фотографам местных и региональных газет и старательно давили зевки. Эфраим Зумер вежливо слушал, гадая: сколько раз эта самая речь (без изменений) уже была произнесена при подобных условиях в других мэриях Израиля.

Велико же было его изумления, когда Орна Гинзбург – глава жюри – в то время, когда ее коллеги с облегчением собирались в обратный путь, попросила его о нескольких минутах беседы с глазу на глаз…

Он проводил ее в свой кабинет, сел за рабочий стол и предоставил ей говорить на любую интересующую ее тему, но никто не подготовил его к тому, что глаза этой интересной и на вид непроницаемой женщины вдруг нальются слезами:

- Вы сказали, что ваши дети стали религиозными, - через силу начала она, - у меня была дочь… Есть, – поправила саму себя, -  умница, очень талантливая…  на которую было возложено столько надежд… После армии поехала в Индию, познакомилась там со своим будущим мужем, вернулась в юбке… вы понимаете, о чем это говорит… теперь у нее уже дети, которых они, кажется, забыли сосчитать… и у нее – у Орны – уже пропала надежда, что дочь когда-нибудь одумается и станет нормальной… я так и сказала ей сегодня: Лучше бы ты умерла и осталась в моем сердце такой, какой была когда-то, до того, как стала мне религиозной…".  И вы, вы, - она подняла на него покрасневшие глаза, - вы сказали, что и вашей семье произошла такая трагедия… мне бы не хотелось касаться вашей открытой раны, но… кажется, что вы уже смирились с этим ударом судьбы… - она смотрела на него с выжиданием.

 Эфраим Зумер тяжело вздохнул, провел рукой по седеющим волосам:

- Что и говорить, судьба – это судьба.

Орна согласно опустила голову.

- Но, - продолжил Эфраим, - ведь вы бы не хотели на самом-то деле, чтобы ваша дочь погибла… это бы разбило  жизнь… - Орна согласно кивнула и вытерла глаза.  Она хотела добавить, что и так ее жизнь разбита шагом, сделанным дочерью и тем, что они все дальше и дальше удаляются друг от друга и тем, что им уже не о чем говорить, но Эфраим  продолжал:

 - Поймите правильно одну вещь, - он понизил голос и глядя ей в глаза раздельно произнес, - своим таким отношением вы убиваете свою дочь!

- Что?? – Орна подскочила на стуле и уставилась на него в совершенном изумлении, - я? Я  - что? Да как вы смеет мне такое говорить? Мне – матери??

"Культурный разговор накрылся медным тазом" – с сарказмом подумал Эфраим.

Он прикрыл рукой глаза, вздохнул и медленно произнес:

- Я смею такое говорить, смею… потому что и сам был не так давно на вашем месте и со мной происходило то же самое… сядьте, пожалуйста… я расскажу вам немного о своей жизни…".

- Мои родители приехали в Израиль через несколько лет после провозглашения государства… Жили в Кирьят-Бялике, район был населен новыми репатриантами, дружными и радушными семьями, но жили тяжело, бедно. Когда мне исполнилось четырнадцать лет, родители послали меня в мореходку – школу морских офицеров в Акко. Знаете, что это значит для четырнадцатилетнего паренька, привыкшего к маминым пирожкам и разговорам после школы на маленькой кухне, оказаться в общежитии, в школе, где все построено на железной дисциплине, на интенсивной учебе, только  на одной цели: вырастить для молодой страны настоящих морских волков – кадровых офицеров, профессиональных военных. Зато после школы объездил полмира, было чем похвастаться друзьям  на улицах моего детства…

В армии прослужил двадцать два года, участвовал в погонях за арабскими  террористами, в раскрытии терактов. Потом, находясь на службе, закончил университет, получил две степени. Продолжал служить и разработал модель планирования успешной организации любого дела, которая основывается на делегировании ответственности, чтобы не оставалось темных пятен, каждая ступень организации четко определена и ограничена, нет разбазаривания средств и нет ничего неучтенного и размытого. Есть цель и для этой цели работа стоится четко и обосновано.

Орна при этих рассуждениях начала скучать и рассматривать свои ногти, но Эфраим продолжал:

После выхода на пенсию многие частные и правительственные организации стали приглашать меня к себе для освоение  модели эффективного построения  организации.

- Ну, - спросила Орна, - и что?

- У нас четверо детей. Старший Реувен – назван так в честь моего отца.  После окончания  университета поехал в Америку, открыл сеть магазинов, очень преуспел. Мы с женой скучали, конечно, но просить его вернуться – не просили, пусть строит свою жизнь. Внезапно… однажды он позвонил и рассказывал нам, что решил вернуться навсегда  в Израиль. К концу недели будет дома. Жена обрадовалась, конечно, но и перепугалась: что случилось? Рухнул бизнес? Связался с мафией и бежит от нее? Сын ответил уклончиво, что когда приедет, все и расскажет… Дни, оставшиеся до его приезда, прошли для нас в ожидании и беспокойстве: что заставило его продать сеть преуспевающих магазинов и вернуться в Израиль, где возможности крупного бизнеса намного скромнее?

Сын вернулся домой и успокоил нас. Бизнес был и остался успешным, он продал лицензию за приличную сумму. Все по-белому, никакой мафии, успокойтесь. Так что же побудило тебя вернуться? – осторожно выясняю я.

 - Я решил пойти учиться в ешиву, - отвечает сын, как будто это самое естественное, что только может быть на свете: человек продает успешный бизнес, который построил своими двумя руками и головой и возвращается в Израиль, чтобы провести дни своей молодости в какой-то темной ешиве.

Мы подумали, грешным делом, что у него не все в порядке с головой… Но он рассуждал хладнокровно и здраво, вел себя адекватно и рассудительно, и от этой версии объяснить его поведение пришлось отказаться… Тогда мы поняли, что это серьезно и это удар, который мы не могли себе даже представить… Сын – молодой, энергичный, способный парень, у которого впереди вся жизнь, уходит от нас в религию…

 Орна сочувствующе кивала головой.  Она-то как никто другой способна  понять всю тяжесть груза, легшего на сердце родителей.

 - Рина, моя жена, была подавлена, - продолжал Эфраим,  но я сказал ей: "Рина, жизнь поставила перед нами неожиданное препятствие. Давай рассуждать логично, какая перед нами стоит цель?".

Она заплакала:

- Я не хочу потерять своего сына.

- Понятно, - ответил я, - значит, наша цель – это сохранить связь с сыном, и чтобы у него сохранилась связь с нами. Это первая цель. Давай обговорим это с ним.

Я попросил сына о серьезном разговоре и обрисовал ему нашу с его мамой позицию.  Он прекрасно все понял. "Папа,  - сказал он, - я согласен с тем, чтобы говорить откровенно и честно. Вы – прекрасные родители, я уважаю ваши взгляды на жизнь. Но для того, чтобы отношения между нами оставались открытыми, я прошу вас уважительно относиться к моему выбору. Тогда мы сможем договориться и понять, где у нас точки соприкосновения и избежать конфликтов.

Я передал его слова Рине. Мы обсудили с ней это и пришли к выводу, что он прав. После этого мы занялись изучением книг и прослушиванием лекций на тему иудаизма?

- Что?? – не поверила своим ушам Орна, - Вы потратили свое время на то, чтобы забивать свою голову этим средневековым бредом?

- Во-первых, я исхожу из позиции, что если мой сын нашел в этом что-то для себя интересное, то это не лишено логики, а во-вторых, моей целью не было стать религиозным или атаковать религию. Моя цель оставалась прежней, поставленной в самом начале – сохранить связь с сыном, не потерять его для себя. Если его условие – это уважительное отношение к его новой форме жизни, то самое элементарное, по-моему, это понять, насколько я могу, эту дорогу, и найти точки соприкосновения. Довольно ясно, не так ли? Что мне нужно: идеологические конфликты на каждом шагу, новые еврейские войны, или связь и мир с моим сыном? Выбор непростой, но довольно однозначный…

Мы поняли, что у иудаизма есть ответы на многие вопросы и его позиция четкая и логичная. Сын оказался прав. Есть к чему испытывать уважение. Мы с женой сказали ему: "у тебя своя дорога, у нас – своя. Если для тебя она – лучшая и ты в ней счастлив, мы рады за тебя и готовы поддерживать."

 Орна схватилась за голову:

- Так вы ему и сказали? Вы – интеллигентные люди, с высшим образованием, сегодня, в двадцать первом веке, сказали такое своему сыну?

- Именно так. И это еще не все… Я не рассказывал, что у нас была вилла с видом на море? Нет? Да, была… Один раз в шабат, рано утром, когда дождь лил отвесной стеной, как в ту ночь, что он родился…  я вижу, что Реувен  собирается выйти из дома – в ешиву. Я спрашиваю у него: "Как же ты пойдешь сейчас под таким ливнем, и дорога в ешиву занимает полчаса ходьбы?". Он улыбается мне и говорит: "Папа, если бы ты знал, что в ешиве тебя ждет кейс с миллионом долларов, ты бы пошел туда под проливным дождем?". "Без сомненья", - отвечаю, - я бы побежал туда". "Так вот, - смотрит на меня мой сын, - молитва в ешиве стоит для меня больше, чем миллион долларов…", - и с этими словами он открыл дверь, попрощался и вышел.

Тогда я понял, что это серьезно, и он глубоко предан тому пути, который выбрал… Я пошел к раву религиозного района и сказал ему: "Рав, я не религиозный, но мой сын религиозный. И я не хочу, чтобы он шел полчаса в ешиву под дождем, когда приезжает к нам на субботу". Рав согласился продать мне участок земли неподалеку от ешивы.

- Вы… Вы… хотите сказать, что вы живете в религиозном районе?

- Зато я не потерял самое дорогое, что у меня есть в жизни. Я сохранил сына…

- Сына-мракобеса, - прошептала Орна, сжав виски руками.

- Он счастлив, и мы счастливы. У нас уже внуки. И я желаю всем дедушкам и бабушкам столько радости, сколько есть у нас.

- Так что вы мне предлагаете?  - Орна выглядела подавленной.

- Во-первых, поменяйте свое отношение к дочери. Вы не собираетесь идти по ее пути, но дайте ей понять, что уважаете ее выбор и готовы искать точки соприкосновения. Во-вторых, начните изучать эту тему. Не для того, чтобы найти слабые стороны или стать религиозной, но для того, чтобы лучше понять дочь и ту дорогу, по которой она пошла…

Три часа прошли незаметно… Орна вышла из мэрии и посмотрела на часы. Поздно. Она села на одну из скамеек, разбросанных в редком садике перед мэрией и постаралась собраться с мыслями. Пока она доедет до своего города… К Ларисе она уже не успеет, да и на концерт вряд ли… Что-то ей сейчас уже не до концерта… Есть в жизни кое-что поважнее. Она должна еще раз обдумать то, что рассказал ей Эфраим Зумер. Да, она хочет вернуть дочь… нет, не привязать ее к себе, к своему фартуку, нет-нет. Но вернуть нормальные человеческие отношения – это еще не поздно. Может, это будет не просто, может, ей - Орне придется кое-чем поступиться… привычкой всеми командовать, например.  Она решительно встала и махнула рукой проезжающему такси.

 

на основе реального случая

Страницы:
< предыдущая | следующая >
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14
Отчет об отправке
Наши страницы в соцсетях:
Facebook | ВКонтакте | ЖЖ | Twitter
Магазин еврейской книги
Просьба молиться
Еврейский календарь
Радио Толдот — в эфире!
Кадиш и ЙорЦайт
Еврейские знакомства
Вопрос раввину
Семейная консультация
Приложения для iOS Толдот.ру Сидур ТаНаХ
Приложения для Android Толдот.ру Сидур

телефон: (972)-25-400-005
факс: (972)-25-400-946
имейл: info@toldot.ru
Toldos Yeshurun
PO Box 23156
Jerusalem 9123101
Israel
© 5762—5775 «Толдот Йешурун»
Перепечатка материалов приветствуется с обязательной активной гиперссылкой на Toldot.ru после каждого процитированного материала
Статкаунтер:

просмотров
Facebook | ВКонтакте | ЖЖ | Twitter | Google+