Блоги

Все авторы →

Когда-то давным-давно появилась идея создать сборник рассказов о людях, которые хазру би-тшува, и я  написала несколько таких рассказов, пока сам проект, по достойному примеру других замечательных проектов, (как бы это сказать), не отправился исследовать полноводную реку Лету. Все рассказы написаны от первого лица, с чем связан трагикомичный случай, когда в одном журнале  рассказ из этой серии был опубликован с предисловием, что он - автобиографический. Не многие люди могут похвастаться яркой биографией, и я к их сияющему ряду, увы, никак не принадлежу. Но кое-кто из них иногда соглашается рассказать свою историю, за что  -  огромное спасибо.

 

 

 

Мой выход

                                                                                                                                                  Посвящается памяти деда Бориса (Боруха)

 

 

 Сколько себя помню, я занималась фигурным катанием.

 Раннее утро, ёще темно – зима, лед освещают два сильных прожектора. Нас , четырёхлетних "чемпионов" выгоняют на лёд. Нужно было проехать на коньках от одного бортика катка до другого, и мы закутанные "мишки" делаем свои первые неуклюжие шажки по льду.

У кого получалось "уклюже" – оставляли, а у кого неуклюже – безжалостно "отсеивали". Наша тренер – чемпионка России по фигурному катанию любила говорить, что лёд нужно чувствовать с детства. И, правда, я его чувствовала, причем намного лучше, чем пол. Пол он тяжелый такой, к себе притягивает, я лёд – лёгкий, подбрасывает.

 

Мама будила меня рано, кормила завтраком, заворачивала с собой котлетку, и я, прихватив пакет с коньками и одеждой для катка, бежала на тренировки. Это еще утром, до начала уроков в школе. А потом с пятого класса мы стали учиться во вторую смену, так стало посвободнее: тренировки перенесли на более поздний час и не надо было больше так рано вставать.

 

 Дома, приходя с тренировок, я продолжала прыгать, отрабатывая прыжки, и однажды упала и сломала ногу. Перелом не помешал мне получить "разряд" среди юниоров. Дедушка и мама этим очень гордились, а для меня это ничего не значило. Нет, не совсем. Мне было приятно, что я могу доставить им удовольствие – после стольких лет труда и воспитания.

 

 Мы жили втроем – дедушка, мама и я. Мои родители развелись, когда я была еще маленькая, и дедушка мне был вместо отца. Он научил меня давать сдачи когда пристают, не ныть, когда больно и не унывать, когда тяжело. Он помог мне выработать волю и чувство ответственности, и я очень ему за это благодарна. Его уроки мне в жизни очень пригодилось, да и сейчас, после его смерти, пригождаются.

 

 После восьмого класса напряжение тренировок резко возросло. Нас начали готовить к показательным выступлениям. Те дни были такими напряженными, что я сейчас вспоминаю те годы, как одну сплошную череду тренировок, тренировок, тренировок. Учителя, как правило, шли мне навстречу. На мое счастье, директор школы был сын дедушкиного друга. Мне назначили несколько дополнительных индивидуальных консультаций и таким образом я благополучно "проехала" экзамены за десятый класс.

 Тренировки, тренировки. Напряжение, конечно, было серьезным.

 

Показательные выступления, произвольная программа, хореография, гимнастика, затянуть потуже коньки, мой выход, лед, я лечу на середину катка, его бортики полны рекламы и надписей на английском, на немецком или на чешском, на венгерском, замираю в ожидании музыки – и! …непередаваемое ощущение скольжения и ритма, и жизни в каждой клеточке. И снова - тренировки, лед, аэропорт, гостиница, затянуть потуже коньки и …мой выход!

 После соревнований нас возили по магазинам. Я привозила маме и деду подарки, и он шутил, что дома меня можно увидеть только по телевизору. Он аккуратно вырезал из газет все статьи, имеющие ко мне прямое или косвенное отношение, а я шутила, что когда ко мне придут брать интервью, я пошлю их к дедушке – он про меня больше знает.

 

 Иногда ребята из нашей группы начинали скулить Генаше – тренеру Геннадию Викторовичу - что он на нас слишком давит, и что не остается никакого времени для личной жизни. На это Генаша отвечал, что наша личная жизнь – это лед и коньки. Это мне напоминало старинную солдатскую песню "наши жены – пушки заряжены". Не одна "рабочая" пара в конце концов поженилась. Не потому, что идеально подходили

друг другу, а потому, что " личная жизнь – это лед". И не одна пара по этой же причине распалась…

 

   Я любила такую жизнь – любила этот напряженный график,  адреналин, который придают выступления и чувство соревнования. Любила музыку и этот процесс, когда после выматывающих тренировок на свет появляется некоторое совершенство – плод ритма, хореографии, музыки, моей тяжелой работы и …льда.

 

   Я стала неплохо зарабатывать. Многие из нашего потока пошли преподавать в иностранные частные школы или заключали контракты с зарубежными клубами. я не делала ни того ни другого, хотя у меня были заманчивые предложения. Я хотела чаще видеть маму и деда.

 После чемпионата в Канаде, мне должно было исполниться двадцать лет. Мама мне намекнула, что дедушка готовит мне что-то небывалое, но это сюрприз. У дедушки у самого была круглая дата вскоре после моего дня рождения, и я решила, что и мне стоит привезти ему подарки посолиднее. Мы с мамой решили, что уговорим деда устроить большое застолье, и пригласим всех его друзей и бывших коллег с работы.

 

 Я улетала в Торонто со сладким предчувствием сюрприза.

 

 Даже сам город показался мне на этот раз особенно красивым. Длинные вереницы магазинов зазывно мигали неоном, обещая замечательные подарки, и я решила , что сразу после выступлений пойду взимать с магазинов выполнение их обещаний.

 "Портер уж полон, ложи блещут" – репортеры с блестящими микрофонами всех форм снуют у входа для фигуристов: "Кто, на Ваш взгляд, покажет себя сегодня и т.д." Генаша останавливается с ними и, самодовольно поглаживая усы, отвечает на вопросы. Мы бежим дальше.

 Мне оставалось только затянуть второй конёк, как я услышала, что звонит мой сотовый телефон. "Странно, я вроде как его выключила". На всякий случай решила посмотреть, кто это. Как и была в расстегнутом коньке, проковыляла до своей куртки и достала из кармана телефон. На экране высветился наш московский номер." А-а, это дедушка звонит подбодрить меня и пожелать успеха".

 

 - Да, дед, это я.

 - Ты должна немедленно приехать, - поникший мамин голос.

 - Приехать?! Немедленно?! Что случилось?, - спрашиваю я, а сама про себя умоляю: "Нет, не говори! Я не хочу знать!"

 - Дедушка умер. ты должна немедленно приехать.

 - Что?! Нет, нет, нет!

Телефон погас в моей руке, и тут же стал мокрый от моих рыданий.

 - Кто кричал? – Генаша зашёл и увидел меня в одном завязанном коньке.

 - Ты что себе думаешь?! Скоро твой выход!

 - Геннадий Викторович, я не могу сейчас выступать! Мне только что позвонили из дому… у меня дедушка умер!

 - Я строжайше запретил брать с собой телефоны!!!

 - Но это же моя мама! Она мне сказала, что дедушка…

 - К (…) бабушке! Ты выходишь на лёд!

 - Но, Геннадий Викторович, если бы я , например, внезапно сломала ногу, я же не смогла бы выступать, - меня всю трясло.

 - Если бы ты сломала ногу, - он приблизил ко мне свои усы и прошипел сквозь них, - Ты бы выступала на руках-х !

 

Рабское повиновение было сильнее во мне, чем возможность открытого бунта. Я затянула шнурки второго конька, которые тоже моментально стали мокрые. "В конце концов, дед учил меня не раскисать. Я сейчас выступлю, а потом умру…"

То, что я плохо затянула конёк, я уже поняла, когда шла по резиновой дорожке на лёд. Первый раз в жизни я не почувствовала прилив адреналина, когда выехала на середину корта.

 

 Наоборот, я почувствовала мертвецкий холод ото льда и ото всех этих людей, густо облепивших трибуны. Сейчас я выступаю для них в то   время, когда у меня сердце разрывается от горя. А им никому дела нет.

 Я как-то сразу упустила такт, и потом уже никак не могла войти в ритм. Кажется, раза два я упала, и до меня несколькими волнами донеслось разочарованное "У-у" с трибун . Мне было всё равно.

 Когда я потом бежала в раздевалку, наши девочки отвернулись. Меня полоснуло открытие, что они были в тайне рады моему провалу.

 

Я не хотела никого видеть! Никого!

 

Я сбросила коньки, быстро переоделась , схватила куртку и бросилась в гостиницу.

 Быстрее, быстрее отсюда!

 Коньки так и остались лежать брошенные на резиновом полу…

 

Я помнила, что в гостиницу - это налево. В дни тренировок, предшествующих чемпионату, мы не один раз в день проделывали путь туда и обратно. Через десять минут лихорадочного бега я поняла, что заблудилась. Банки, рестораны, витрины, магазины, люди, машины мелькали передо мной, как в ускоренной съемке.

Направо, налево, направо. Зажглись неоновые витрины и начали глумиться надо мной: "Ну, купила дедушке подарок? После чемпионата, а? Ха – ха – ха!"

Эти люди…никому до меня дела нет. Если я упаду тут сейчас замертво – для них это будет только очередная новость в спортивной хронике.

 

"Что ты здесь делаешь – в этом городе?" – спросила я себя.

"Как же? Я же приехала сюда на чемпионат!"

"Перед кем выступать? Перед этими равнодушными людьми, которым наплевать на то, что у тебя на душе?"

"Нет, я выступала, потому что мне это нравится. Я люблю фигурное катание!"

"А-а ты любишь! И из-за этой твоей любви нужно было ехать в Канаду, подальше от мамы и от деда? Нельзя было заниматься поближе к дому, чтобы быть с дедом в его последние дни?"

"Ну, я не могу сама с собой кататься. Мне нужно, чтобы меня учили, направляли; с кем- то…"

"С кем -то, говоришь? Не с теми ли, случайно, людьми, которые плюнули и растоптали тебя, в самый тяжелый момент твоей жизни?"

 Эта пытка была невыносима.

Воротник моей куртки был уже мокрым от слез, сумка оттягивала плечо, я была потеряна в чужом городе. Одна, совсем одна, без мамы, без деда…

"О Б-же, что же мне делать? Помоги мне!"

Рядом со мной остановилось такси. Я несколько секунд в недоумении смотрела на водителя. А потом сообразила: "В гостиницу "Торонто!"

 Первым же рейсом я вылетела в Москву.

 

Дома у нас было полно людей. Какие -то люди в черных плащах и в черных шляпах. Мама что-то с ними обсуждала по поводу похорон. Она хотела похоронить деда по еврейскому обычаю. Как будто, это имеет сейчас какое- то значение. Я удивлялась, но не спорила – может в устройстве всяких деталей траура согласно традиции – она черпает силы.

 У меня сил не было.

 

 На кладбище к нам подошла какая- то женщина. Спросила - зажигаем ли мы свечи. Я вообще плохо слышала, о чем она говорит, а мама завязала с ней беседу. Да, она зажигает субботние свечи, а что еще нужно делать?

Маме сделали надрез на одежде, как того требует обычай. Зачем нужно делать надрез на одежде, когда уже есть рана в сердце, и она никогда не заживет?

 

 Мы вернулись с кладбища и три женщины из еврейской общины приехали с нами. После этого мама долго рассказывала про деда, про его тяжелое детство, про сложную послевоенную юность, а я слушала и думала: для чего эти малознакомые женщины сидят тут, тратят свое время и слушают неинтересные им рассказы? Когда я попыталась в тактичной форме выразить эту мысль вслух, одна из женщин – Белла - посмотрела на меня так, как будто я сморозила страшную глупость и сказала: "Ну, что ты? Мы же евреи, естественно, что мы помогаем друг другу. А, кстати, сейчас ты уже можешь пойти сварить маме обед."

 

 Вообще то, это моя квартира, нет? Я привыкла к дисциплине, поэтому я встала и прошла на кухню, а Белла со мной, чтобы помочь мне, хотя я никакой помощи не просила. Я стала резать лук, а Белла – чистить картошку. Есть люди с таким добрым сердцем, что поневоле тянешься к ним. Белла – она такая. Она сказала мне: "Не бойся плакать, легче будет." А у меня, вообще то, слезы текли из-за лука. И тут, я сама не знаю как, но я, как была с ножом в одной руке и с недорезанной луковицей в другой, вдруг уткнулась ей в плечо и разревелась как девчонка.

 Сколько недель и месяцев тренировок были перечеркнуты одним провалом, а я столько пожертвовала ради этого. А ради деда я не пожертвовала ничем, и его – самого дорогого и близкого мне человека теперь уже не вернуть…"

 

 В последующие дни траура – шивъа – к нам приходили религиозные люди. Меня каждый раз поражало: с каким участием они к нам относятся. Невольно я сравнивала их сердечное отношение, их терпение и душевную теплоту с ледяной холодностью Генаши и моих подруг по фигурному катанию – людей, которых я знала с детства. А этих я знаю меньше недели… и каждый раз от такого сравнения мне становилась очень горько. Я поняла, что близких людей нужно беречь, потому что они могут вдруг внезапно уйти и уже никогда не вернутся. А эти люди были по - настоящему близкие. "Ведь мы евреи", и нам нужно беречь друг друга.

 

 На той неделе позвонили девочки и сказали, что они уже вернулись из турне, и, что они привезли мой костюм.. Я ответила, что он мне больше не нужен.

 Когда я рассказала маме то, что было со мной в Канаде, она стала переживать, что сорвала мне выступление. Я рассмеялась и ответила, что если она что- то и сорвала - так это только пелену с моих глаз.

 

Это и был на самом деле мой выход.

 

 

 

Да только вся соль этого приключения в том, что находясь в самом его центре, как косточка – в сливе, Весёлый Марк совершенно ни о чем не подозревал. Как говорится, «ни сном, ни духом».  Другими словами, он был без сознания, и обозначить, где на тот момент находилась его душа – довольно затруднительно, и связь её с бренным телом Весёлого Марка балансировала на опасной  отметке…

 

…Весёлого Марка звали у нас именно так, а не иначе, за его жизнерадостный нрав, за песни, которые он любил петь на застольях, за шутки, за добродушие, за… то, что он был Весёлый Марк! Кем он приходился раву Саломону? Да, грубо говоря, - никем! Не сват, не брат и не троюродный племянник. Обычный пенсионер, «руси». Ай-яй-яй… Это он для автора этих строк он – никто, а для рава Дова – обладатель бессмертной души. Вместе с другими русскоязычными пенсионерами (а также марокканскими, польскими, венгерскими – молодыми и старыми) приходил к раву Дову Саломону погреть свою озябшую бессмертную душу у огонька его горячего сердца …

 

Официально рав Дов Саломон был равом синагоги с кротким названием - «Шивити».

 

Синагога «Шивити» и по сей день представляет собой довольно вместительный караван. С караваном пустыни, который всплывает по ассоциации, это видавшее виды помещение связывают только две детали: во-первых, всё действительно происходит в пустыне, пустыне жаркой и сухой, – в Негеве, а во-вторых, капитан этого корабля – рав синагоги – Дов Саломон подбирал на борт всяк терпящего крушение, будь оно семейное, социальное или душевное… Всех вытягивал на борт, кому бросал верёвку, кому спускал шлюпку, а для кого, видя, как утопающий начинает пускать пузыри, сам бросался в воду, и, подгребая одной рукой, поднимал спасённого над собой, чтоб тот хлебнул уже, судорожно хлебнул воздуха. Так и плыл в нашем – сухопутнейшем из городков Негева – корабль рава Саломона, с накренившейся в шторме палубой, с неунывающим зорким капитаном, с большим еврейским сердцем – в качестве штурвала и с Торой – в качестве компаса.

 

***

 

Кто такой был рав Дов Саломон?.. Это невозможно описать, язык мой беден, и клавиши клавиатуры отказываются подчиняться… После знакомства с равом Довом люди вдруг понимали, что всю жизнь вместо горячего супа – глотали сено... Он притягивал к себе кипящей бурлящей любовью к жизни. К каждому проявлению воли Творца, к каждому самому затрапезному еврею, тем самым будто говоря: друзья, братья, какая разница – во что одета душа? В оле-хадаша не первой свежести? В маску уныния? В плащ отчуждения? Короче, все кто встречали его, понимали, что этот человек их давным-давно любит, а они это открыли только сейчас…   Ваша недоверчиво поднятая бровь прямо таки стоит у меня перед глазами, поэтому больше я не добавлю ни буквы, и вы вправе покинуть эту страницу, если поймаете автора на слове, но если захотите проверить – просто поезжайте в наш городок, хватайте кого-нибудь и спрашивайте: «Ну, кто такой рав Дов?», и по тому, как он воскликнет: «Ах! Рав Дов!», как взмахнёт руками, не в силах объяснить на пальцах, что такое северное сияние, вы сразу всё поймёте...

 

Недавно встреченная мною женщина рассказала с гордостью: «Я была последняя, о ком он говорил!», и пояснила: «Это мне он позвонил в больницу, где я тогда лежала с осложнениями , разговаривал с врачами и пообещал, что достанет денег на санаторий, чтобы я не беспокоилась… После этого он вскоре потерял сознание. Это было за три дня до его смерти… Но я поехала в санаторий, он успел договориться…».

 

***

 

– Мне рава Саломона, – торопливо попросила сухонькая старушка, поднявшись по отбитым ступеням синагоги «Шивити».

 

Кончился утренний миньян на 6.20, и реб Зеев Гринберг направился навстречу женщине, нетерпеливо высматривающей пространство синагоги. Он не представлял, что со слов этой старой женщины рав Дов Саломон поднимет на ноги Джойнт, Ацолу, израильскую мафию, посольство Белоруссии, Американское еврейство и прочее, и прочее, и только самолеты ВВС Израиля по чистой случайности окажутся незадействованными.

 

– Да, – спросил реб Зеев вежливо и неторопливо, еще не зная ещё какое бешеное колесо деятельности закрутится через пятнадцать минут, – кого Вы ищите?

– Мне рава Саломона, срочно, – умоляюще проговорила старушка.

– А в чём дело, что случилось?

– Марк умирает…

– Как? Где? Вы «скорую» вызвали?

– Да какая «скорая», – махнула рукой мама Марка, – причем здесь «скорая»…

– Что значит «как причём», – изумился реб Зеев, – человек умирает, вызывают амбуланс…

– Ой, да о чем Вы? Откуда в Гомеле – амбуланс?!

 

За дело взялся рав Саломон, по другому и быть не может: если человек приходил к нему в дом, а теперь умирает где-то в Белоруссии, то он приложит все, ВСЕ усилия спасти его… Иначе ведь Вс-вышний не послал бы старенькую маму Весёлого Марка: значит, шанс ещё есть.

 

Гостиная квартиры рава Дова превратилась в штаб-квартиру по спасению жизни Марка, и оттуда - кругами – на радиоволнах телефонных разговоров начала расходиться по Израилю и Белоруссии, будоража заросшую ряской, тихую заводь гомелевской больницы. Горсть телефонных звонков, и удалось установить, что Марк находится в 6-ой городской больнице, дозвонились и туда.

 

На том конце провода послышалось:

 

–  16-ая горбольница.

– Здравствуйте, это звонок из Израиля (реб Зеев, производя по поручению рава Дова все телефонные разговоры по-русски, придал голосу большой удельный вес, а из слова ИЗРАИЛЬ соорудил центр тяжести всей фразы.

– А? Что? Откуда?

– Из Израиля, - повторил реб Зеев. - Мне главврача, пожалуйста.

– …А, да, пожалуйста, секундочку! – и 6-я гор. больница города Гомеля содрогнулась от - гулкого в пустых коридорах - крика дежурной Ксени: «Ива-анниколаи-ич! Вас ИзраИль вызывает!!

 

Послышались шаги, шепот: да не суй мне, дай отдышаться… откашливание и умеренно-удивлённо-сдержанным тоном:

 

– Да, Вас слушаю.

– Иван Николаич, у вас в больнице лежит пациент - Марк Голдин. Как Вы оцениваете его состояние?

 

Из дальнейшего разговора с главврачом выяснилось, что Весёлый Марк уже неделю находится в реанимации, сатурация -20, состояние критическое.

 

…Ну, положим, привезли больного в больницу. Лежит себе в реанимации, никого не трогает. И вдруг – на тебе – звонок из заграницы! В течение последующих часов в состоянии больного больших изменений замечено не было, зато состояние медперсонала 6 гор.больницы из удивленного перешло в слегка- озабоченное, и даже в не-на-шутку-встревоженное. Звонки из казённых домов: посольств и общественных организаций, воротил нефтебизнеса и представителей местной мафии звенели, как пули у виска, а уж из Израиля – сыпались, как иностранные цитрусовые из отечественной авоськи. Опасения медперсонала приняли почти панический характер: а не окажется ли этот, никому не известный больной с пониженной сатурацией – крупной фигурой израильско-белорусской мафии с повышенными полномочиями? Тогда не то, что «пули у виска», - тогда головы полетят… Это за нашего-то Весёлого Марка – толстенького пенсионера: шутника и добряка из обдуваемого всеми ветрами пустыни городишки…

 

Путем сложных телефонных махинаций, через хабадский центр, через израильское посольство в Минске, через больницы, через справочную и так далее, список длинный, – удалось выяснить, что в Минске проживает гематолог – врач-специалист по заболеваниям крови, профессор.

 

Уже тогда забрезжила далёкая и едва ль выполнимая, как мечта первоклассника о собственном тракторе, идея перевезти Марка на лечение в Израиль, поскольку очевидно, как солнца лик в ясную погоду, что останься Марк в гомельской больнице, он из неё выйдет разве что разделившись: одна часть строго по вертикали на Небо, а другая – точно в противоположную сторону…

 

Как бы обморочна ни была идея, в любом случае, необходима консультация врача-специалиста: пан или пропал. И та, и другая возможность близка: и Польша близка – «пан», да и – «пропал» не так уж далёк…

Да, и если вам интересно, то знайте, профессор-гематолог в данный момент в Минске – отсутствует. А где он?! Где он, ради Б-га!!! он нам срочно нужен!!! …Всем срочно нужен, отдохнуть ему тоже нужно, что он – не человек что ли? Да, не расстраивайтесь вы так, в отпуске он, в отпуске… Где? А я-то почём знаю, где…

 

Десятка два телефонных звонков раскалённого телефона квартиры рава Дова Саломона, и местонахождение ценнейшегопрофессора было безошибочно установлено. По объёму, удельной массе и радиоактивности звонков у белорусских врачей сложилось чёткое убеждение, что они имеют дело с хорошо оснащённой организацией, и откуда было им знать, всё держится на одном раввине маленького южного городишки и на русскоязычном аврехе – его неутомимом переводчике.

 

Путём телефонной акробатики удалось установить, что профессор в данный момент отдыхает в санатории, расположенном в живописном месте, в прекрасной дали от больных, от больниц и от всего, что с ними связано.

В тот момент, когда профессор бегло просматривал утреннюю газету, лениво отпивая кофе маленькими глотками, ему сообщили о зарубежном звонке, ожидающем его. «Приглашают на конференцию», – удовлетворенно подумал профессор, – значит, моя статья всё-таки наделала шума…».

 

- Здравствуйте, это звонок из Израиля.

– Это любопытно. Здравствуйте.

– Я звоню по поводу одного больного, который находится в…

–  Молодой человек, да будет Вам известно, я – в отпуске!

– Да, мне это известно. Будто добры, дело в том, что срочно нужна Ваша консультация (Вам будет оплачено) больному из Гомеля.

– Да будет Вам известно, я в данный момент нахожусь в пяти часах езды от Гомеля, понимаете ли Вы это?!

 

Услышав, во что оценивают его консультацию энергичные товарищи из Израиля (не иначе как на основании той статьи), профессор немедленно выехал и к вечеру был уже в больнице.

И тут же, немедленно – звонок в гомельскую больницу: к вам едет профессор-гомиотолог, будьте любезны, дождитесь его и создайте ему все условия для осмотра, за все услуги вам будет, конечно, оплачено. (и, прикрыв трубку: «рав Дов, откуда мы возьмём столько денег?!». «Достанем, реб Зеев, достанем, сейчас надо Марка спасать, деньги достанем, одолжим, найдём, наскребём…». «Да-да, простите, я с Вами, так вот, врач уже выехал, создайте ему все условия».

Параллельно, как перелётные птицы по осени, разлетались факсы, посылались письма, телеграммы, велись телефонные разговоры с ведущими врачами Израиля.

 

 Маленький город на Юге Израиля отходил ко сну: постепенно гас свет в окнах домов, умчался последний рейсовый автобус из Иерусалима, в то время, как добравшийся под ночь до гомельской больницы профессор-гомотолог сообщил, что провёл тщательное исследование больного. Состояние последнего крайне тяжелое, и ни о какой перевозке не может быть и речи…

 

Утро украсило нежным светом шпили минаретов арабских деревень.

 

 Утро пятницы.

 

В супермаркетах выстраиваются длинные очереди: евреи покупают рыбу, мясо, субботние халы, или пекут их сами, щедро делясь с соседями, за душу берущим запахом выпекаемого  хлеба. Вовсю кипит работа: выкладываются салаты: селёдка «под шубой», над шубой  и рыба в модном перламутровом плаще из майонеза отправляется в последнее своё плавание - в духовку.

 

В далёкой  больнице города Г. лежит Весёлый Марк, никто не готовит для него салаты, никто не приглашает его на Субботу, не предлагает опрокинуть рюмочку за Царицу, врачи обходят его с опаской и ждут, что он с минуты на минуту отдаст концы…

 

Рав Дов Саломон ходит из угла в угол своей квартиры, размахивает руками и время от времени в сердцах восклицает: «Это всей нашей общине позор… Небеса нас будут судить, если мы не спасём Марка!».

 

Он снова берётся за телефон, и если ангел смерти и летел до этого в город Гомель, то явно был остановлен непроходимостью воздушным путей на подступах к городу: они все были напрочь забиты непрекращающимися телефонными звонками из Израиля.

 

Удалось выяснить, что в Израиле есть три самолёта-амбуланса для спасения больных в чрезвычайных зонах бедствий. Принадлежат они компании Данхилл.  Два сейчас на вылете, а третий – наиболее крупный из всех трёх – свободен и к вылету, в принципе, готов. Все самолёты – амбулансы - это подарок американских филантропов, вылет их бесплатный, но за бензин надо платить отдельно. Полёт в Белоруссию, если вас это интересует, стоит, подождите минуточку, секундочку, так... он стоит семнадцать тысяч долларов.

 

 Чтоб наши враги так жили, как есть у рава Дова такие деньги платить за бензин, ну, а о Весёлом Марке и говорить нечего, у весёлого круглолицего Марка  есть маленькая пенсия, угловая квартирка к амигуровском комплексе и скрепленная резиночной начатая пачка макарон в верхнем шкафу на  кухне.

 

У рава Дова есть одноэтажная синагога с неуплаченным счётом за электричество за прошлый месяц, и время от времени обламывающимися кусками потолка, откуда вываливается перепуганная до смерти кошка, и квартира -  в доме напротив, из окон которой открывается вид на неподлежащий чеканке золотой песок пустыни. И чистой плавки сердце самой высокой пробы, которое в данный момент обливается кровью, но ведь ею не заправишь бак самолёта, а он бы смог…

 

Через рава Зеева – неутомимого переводчика - была проведена трёхсторонняя беседа между медперсоналом самолёта-амбуланса, приквартированного к иерусалимской больнице Адасса Эйн-Керем, и главврачом гомельской больницы: Иерусалим, Офаким и Гомель. Высокие договаривающиеся стороны обсуждали рациональность препаратов, даваемых больному. «Мы даём больному двадцать видов различных лекарств!», сказали в Гомеле, «Мы такими лекарствами не пользуемся уже двадцать лет…», - сказали в Иерусалиме.

 

Решение было принято.

Если есть шанс спасти человека, из этого шанса надо выжать всё до последней капли.

 

К тому времени, когда, проведя карточку у входа, расходились по домам служащие официальных учреждений, и с грохотом опускались железные ставни перед витринами частных лавочек, - все спешили домой, в пятницу всё закрывается рано - в 12.30, рав Дов и рабанит, посовещавшись, выехали в центр города. Банк был закрыт, но разыскать директора и уговорить его открыть – по сравнению со всеми сегодняшними трансгосударственными переговорами – не так прямо чтобы сложно. Взяв в качестве гаранта директора супермаркета, рав и рабанит взяли на своё имя банковскую ссуду в размере тридцати тысяч долларов: на оплату горючего для самолёта, для оплаты консультации гомиотолога из Минска, за услуги врачей, совершающих перелёт и для главврача гомельской больницы, и для прочих вещей, счёт для которых еще  - ого как  - набежит…

 

После того, как деньги поступили на счёт, лётчик сообщил, что находится в аэропорту и к вылету готов.

И тут, - как в теннисе: только отбили мяч с одной стороны, беги, сломя голову, отбивать следующую подачу, - выяснилось, что в Гомеле нет аэропорта и самолёту попросту негде приземлиться.

Ближайший аэропорт в нескольких часах езды и уж езду-то по колдобинам больному точно не выдержать.

 

Связались в гомельской милицией, и выход – изящный и дерзкий – был найден, а именно: перекрыть главное шоссе города: «Проспект Ленина», или там переименованный, бывший «Проспект коммунизма» для вывоза тяжёлого больного в капстрану.  Но реб Зееву эта идея причиняла смутное беспокойство, хотя гомельская милиция, надо отдать ей должное, готова была принять все меры для содействия дерзкой акции.

 

- Скажите, - попробовал он представить себе картину центральной магистрали города, которая должна не позднее, чем через пару часов открыться взору пилота, - скажите, - повторил он, -  а троллейбусы на этой улице ходят?

– А как же! – с готовностью ответили ему.

– Так ведь, – начал он, – самолёт же сомнёт все эти провода и столбы полностью с корнями, в драбадан!

 

Изящный и эффектный вариант с центральной улицей был, таким образом, выброшен в корзину гениальных и невыполнимых идей.

 

Но Вс-вышний не лишил Своей помощи, и после нескольких звонков туда-сюда, а точнее, в генштаб округа, еще раз в милицию, и эта «подача» была «отбита». Обнаружилось, что недалеко от города расположен старый, чуть ли не с времён ВОВ, военный аэропорт. И к тому времени, когда евреи начищают обувь, готовясь к встрече с Царицей-Субботой, - рав Дов и реб Зеев облегчённо вздохнули – самолёту есть куда приземлиться!

 

Но препятствия продолжали сменяться со скоростью рекламных заставок в аэропорту.

 

Посольство Белоруссии в Тель-Авиве остановило весь центробежный размах деятельности по спасению Весёлого Марка: дело в том, понимаете ли,  всё это дело было «сшито белыми нитками»: и оказание помощи какому-то «левому»  больному, и вылет на  израильского самолёта, начинённого по последнему слову техники, в на всеми забытый и почти не охраняемый  старый военный аэропорт. И они  рассчитывали кого-то этим провести?!

 

В домах города столы покрывались белой скатертью, и операция по спасению Марка на этой стадии едва «не накрылась»… 

 

Новый шквал звонков всем, кто может помочь, убедить, объяснить, и согласие из посольства было получено, но! С условием! В группе вылетающих из Израиля врачей чтобы не было ни одного бывшего жителя Белоруссии. Как представляет себе догадливый читатель, естественно, а как же иначе, бывший житель Белоруссии в составе команды спасения - первоначально - имел место быть! Его немедленно заменили другим, из Аргентины, кажется.  А, может, и из Бразилии, для госбезопасности Белоруссии это уже не имело значения.

 

Дальше события развивались так: позвонили в гомельскую больницу, сообщили, что вылетает самолёт из Израиля и попросили оказать всяческую помощь.

 

– Ваш больной умрёт в самолёте, - последовал ответ.

– Но почему?!!

–Я  Вам уже объяснял, что у больного низкая сатурация, низкое содержание кислорода в крови. Он постоянно подключен к аппарату И Ви эЛ (Искусственная Вентиляция Лёгких).

– А-а, это, – реб Зеев облегчённо вздохнул.

– Что «это»? – возмутился врач, – без аппарата И Ви эЛ больной умрёт!

– Да-да, я понял, не беспокойтесь, но это особенный самолёт. Это самолёт-амбуланс, он оборудован соответствующим образом. Первоначально намечалось, что самолёт приземлится на главной улице, но из-за троллейбусных проводов – это невозможно. Самолёт приземлится на небольшом аэродроме недалеко от города. Поэтому больного надо будет перевезти на «скорой» к самолёту. Большая просьба к Вам, (это всё будет оплачено, не беспокойтесь), сопровождать больного при этом переезде.

– Молодой человек, – уставший после ночного дежурства врач даже немного повысил голос, – я же Вам русским языком пояснил – больной подключён к аппарату И Ви эЛ!

– Я Вас прекрасно понял. Я понимаю, что больной подключён к аппарату. Отвезите его на амбулансе.

–  У нас нет амбуланса.

– А что у Вас есть?

– У нас есть, – произнёс врач, старательно чеканя каждое слово – назло, назло всей этой постсоветской медицине, – у нас есть «Карета скорой помощи»!

– А это?.. Это…

– Это – ка-ре-та, – вздохнул врач, и остолбеневший на том конце провода верный помощник рава Дова понял, что «ка-ре-та» – ничто иное, как четыре колеса и некоторое приспособление сверху , куда помещается тело больного. С мотором в несколько лошадиных сил. Хорошо, если «сил», а не самих лошадей…

 

– Ну, допустим, – нашёлся неунывающий реб Зеев, – допустим, карета. Карета. Хорошо. Тогда поместите туда этот аппарат  – ИВЛ, вплотную к больному, пусть едет вместе с ним.

– Молодой человек, Вы отдаёте себе отчет в том, что  говорите?

– Да, а в чём дело?

– Вы мне предлагаете поместить ИВЛ в карету скорой помощи?!

– Да, именно это, собственно, а в чём проблема?

– Так ведь аппарат ИВЛ вмонтирован в стену!

Реб Зеев только присвиснул.

 

После небольшого обсуждения с равом Довом и врачами Данхилла, реб Зеев перезвонил снова.

–  Здравствуйте!

– Здравствуйте…

–  Наш план теперь такой. Карета скорой помощи должна находиться на аэродроме и там встретить самолёт. С самолёта Вам передадут аппарат ИВЛ, после этого карета едет в больницу, больной подключается к новому аппарату и с ним вместе едет к самолёту.

– А как Вы, простите, собираетесь  поместить в машину аппарат ИВЛ?

– Ну, как… Он размером с чемоданчик, с кейс.

– А-а, такой маленький… – на том конце провода была слышна такая понятная  врачебная зависть…

 

…Белоруссия – это вам не какая-то там задрипанная европейская держава распадающегося ЕВРО-анклава , в которую можно влетать без визы всем кому не лень. Белоруссия требует (и получает) визу для въезда, влёта, вползания – каким бы способом  вам  ни вздумалось опустить свои бренные ботинки на её территорию. Ясно?  

 

…А посольство уже, увы и ах, закрыто на замок.

 

Нашли главного посла.

 

 Уговорили подождать, не уходить, без его печати самолёт не уйдет в небо. И он согласился. Два часа после закрытия здания главный посол Белоруссии в Израиле, отменив все дела или запланированный отдых конца недели, сидел в пустом помещения и ждал врачей, совершающих перелёт в его страну -  поставить им  визу.

 

Доставить врачей до самолёта – это обычно забота пациента или его семьи, если таковая имеется. Рав Саломон договорился с  известной добровольческой организацией помощи больным. Машина скорой помощи помчалась, завывая, по улицам Иерусалима, собирая врачей из разных концов города, а потом – по дороге в аэропорт – в Тель-Авив: за визами для врачей. Иерусалимская часть программы прошла гладко, а в Тель-Авиве дело наскочило на новое препятствие: шофёр скорой не мог найти, где размещается посольство Белоруссии, - район преимущественно занят организациями и офисами, уже всё закрыто, спросить некого…   

 

Это было еще до широкого распространения GPS -  спутникового путеводителя,  но рав Дов   полагался на Всевышнего – и Он заранее подготовил ему персональный «GPS»: реб Зеев вспомнил, что месяц назад был в этом районе, даже на этой улице, да, что тянуть, - в этом самом посольстве, куда ездил решать какую-то заморочку   – с паспортом своей супруги. Рав Зеев взял трубку и направлял шофёра по памяти: «А за поворотом ты видишь такое серое здание?.. Так, теперь налево…».

 

Нашли посольство, слава тебе Г-споди.

 

Приехали. Затормозили с шиком у подъезда.

 

А за визу, господа хорошие, надо плати-ить.  Да-с. А вы разве не в курсе? Дело не в курсе, дело в том, что у врачей, отбывающих на срочный вылет, не оказалось при себе денег.  Не подумали взять. Ну, есть какие-то копейки, но на  визу никак не наскрести. Тогда водитель амбуланса достал свою кредитную карточку и заплатил всё сам, из своего кармана. Даром что ли посольство столько времени искали?

 

Оставалось только получить «окно» от тех стран, над которыми должен пролетать самолёт по пути к Весёлому Марку. Турция, Болгария, Украина, Белоруссия  – дали «окно»: подготовили проход в кишащих самолётами, как рыбами в море, воздушных путях – соразмерно высоте и времени полёта.

 

За полчаса до начала Субботы (ради спасения жизни можно и даже нужно Субботу нарушить), самолёт-амбуланс  – силой любви рава Дова к людям –  оторвался от земли и взмыл в картинно подсвеченное заходящим солнцем  небо.

 

***

 

Врачи, прилетевшие забрать Весёлого Марка, встретили на старом запущенном аэродроме главного врача 6-ой гомельской больницы – надо отдать ему должное, он дожидался их и сделал всё возможное для удачного исхода операции. И в Белоруссии не всё обошлось без происшествий. Медперсонал Данхилла снял об этом документальный фильм, но это уже не относится к спасению жизни, и было просто нарушением Субботы, так что   никто: ни рав Саломон, ни те, кто ему помогал, эти кадры  никогда не смотрели.

 

… Марк пришёл в себя в воскресенье в больнице Адасса и, судя по его словам, никак не мог понять, почему врачи гомельской больницы разговаривают с ним на иврите. Он даже обиделся, решил, что его разыгрывают. Это был шок – оказаться вдруг  в другом государстве. Не просто: «очнулся, – гипс!», а «очнулся, на минуточку, – Израиль»!

 

 С наступившего воскресенья телефон в семействе Саломон был отключён на два месяца. Просто за два дня безостановочных разговоров счёт достиг такой отметки, что рабанит сказала:

 - Нам это не отплатить. Мы телефон отключаем!

На что рав Саломон ответил:

- Всё-всё, дорогая, как скажешь…

 

У нас долго и увлечённо обсуждали всю эту историю, и скинулись всем миром, чтобы компенсировать чете Саломон долги банку, но не покрыли всё, и не знаю уже: сколько лет потом они еще выплачивали ту банковскую ссуду. А про сам случай, говорят, в газетах писали, но этого не помню, - жизнь подкидывает более яркие новости, да и куда более свежие в придачу.

 

…Марк прожил еще несколько лет, по-прежнему громко отвечал в синагоге «Амейн», но резко похудел, ходил с палочкой.

 

Он умер вскоре после того, как не стало рава Саломона...

 

 Мне  кажется, что после того, как энергия любви рава Дова, которая питала и поддерживала больное сердце  Марка, которая давала ему силы переставлять больные ноги, вдруг перестала поступать, – душе Весёлого Марка просто не на что стало жить…

 

 

 

 

 

 

– Полчаса до Шабата! – Хая в отчаянии посмотрела на мужа, – что же делать?!

Все комнаты сверкают небывалой чистотой, стол в центре гостиной накрыт торжественной белой скатертью, в стаканчиках свечей, стоящих на специальной полочке, переливается янтарным блеском оливковое масло.

Действительно, до Шабата оставалось лишь полчаса, когда обнаружилось, что дома нет свеклы.

На этот Шабат Хая решила приготовить «селедку под шубой». Этот салат настолько все любили, что он вносил особую ноту в атмосферу Шабата. И действительно, у Хаи он получался просто мастерски. Кроме майонеза, она заправляла салат особым соусом, как ее научила старшая сестра: чуть-чуть растительного масла с перцем и укусусом. А сверху посыпала яйцом и зеленым луком, так что выглядело это просто изумительно.

Гости-израильтяне недоверчиво рассматривали незнакомое блюдо, пробовали чуть-чуть, а потом несколько раз просили добавки. Русские же при виде его радостно и с легкой ностальгией вздыхали, сглатывая слюнку, а потом с удовольствием кушали, вспоминая что-то свое, и тоже просили добавку.

Но самым главным ценителем был муж Хаи, Аврум. Он утверждал, что у Хаи получается точь-в-точь, как у его мамы, а это, как известно, самый большой комплимент, какой только может отвесить мужчина.

И вот сейчас Хая решила побаловать его. Кроме того, на вечернюю трапезу ожидались гости – товарищи Аврума по ешиве, которым он наверняка уже успел рассказать об ожидающих их деликатесах. И – на тебе! Нет свеклы.

Есть вещи, которые просто неразделимы! Как можно представить себе клубнику без сливок, хасида без пейсов, чолнт без кишке, еврея без собственного мнения обо всем на свете? То есть, попытаться, конечно, можно... Но представить себе «селедку под шубой» без свеклы – даже не стоит и пробовать.

Конечно, кроме «селедки под шубой», уже была приготовлена еще и рыба с подливкой, и курица с грибами, и несколько других салатов, но все это не могло сравниться с тем, что Аврум называл «гвоздем программы».

 

– Послушай, я ведь, по-моему, говорила тебе купить свеклу?

– Д-да, кажется, говорила...

– Не «кажется», а точно говорила! Я теперь вспоминаю – вчера днем я просила тебя купить овощи, и даже сказала, что собираюсь делать твой любимый салат! А ты опять забыл! Все время все забываешь! Ну сколько можно уже, Аврум!

Аврум молча выслушивал тираду жены. Он знал, что самое главное сейчас – держать себя в руках. Пятница для еврейской семьи – всегда нелегкий день, и чем ближе наступление Шабата, тем больше растет напряжение. Любая мелочь вырастает до совершенно непропорциональных размеров и легко может вывести из себя. Недаром в Талмуде говорится, что в этот день есть «сатан меюхад» – особая злая сила, которая действует именно в пятницу, и очень старается испортить атмосферу в доме: толкнуть под руку, когда в ней – тарелка с горячим бульоном, заставить резко ответить на невинный вопрос, ну и, самое главное – раздуть из мушиного размера проблемы огромного противного слона.

Вот и сейчас: Хае уже казалось, что, во-первых, свеклу уже нигде не найдешь, а во-вторых – без этого салата Шабат будет просто испорчен.

Аврум понимал, что сейчас наступает испытание, и старался, как всегда в такие тяжелые моменты, подбодрить жену и помочь ей увидеть истинные размеры проблемы. Для этого начинать следовало с признания вины. Женщин это как-то удивительно успокаивает.

– Прости, солнышко. Действительно забыл. Ну ты же меня знаешь... Удивительно, как я еще себя где-нибудь не забыл!

– Ох…хорошо... но что теперь делать?

– Самое главное, Хаеле, не волноваться.

– Не волноваться? Осталось полчаса!

– И все-таки, давай подумаем спокойно: буряк – не такая уж редкая вещь, правда? Надо просто спросить у соседей.

– У соседей? Мы же в Брахвельде, а не в Иерусалиме! У нас в доме почти все – молодые пары, все уезжают на Шабат...

– Но кто-то же остается.

– Да как ты не понимаешь, даже если я и возьму у кого-то свеклу, я уже не успею ее сварить! Она же очень долго варится!

– Но ведь еще полчаса, тем более что это – полчаса до зажигания свечей. А заход солнца позже на 18 минут. Если она потом поварится еще минут десять, я сам смогу выключить, и все.

– Да, но ее нужно потом тереть на терке, а в Шабат этого делать нельзя!

 

Аврум почувствовал, что начинает закипать:

– Хая, ты хочешь решить проблему, или доказать, что ее решить невозможно?

– А ты еще говоришь, что хочешь помочь! Да мне и некогда сейчас бегать по соседям, еще есть другие дела – полчаса осталось!

– Ну хорошо, в конце концов, даже если мы буряк не найдем, у нас еще куча другой еды...

– Ой, ты ничего не понимаешь... во-первых, не «буряк», а «свекла»! А во-вторых, если бы у нас еще не было гостей... а так – вся остальная еда – обычная! Ничего особенного...

– Во-первых, ты же помнишь, что я с Украины. У нас говорят «буряк». А во-вторых, солнышко, у тебя вся еда – особенная, правда! – Аврум постарался хотя бы с помощью комплимента направить разговор в более спокойное русло.

Но и это не помогло.

– Все гости всегда спрашивают именно о «селедке под шубой», когда к нам приходят! Ну что же делать?! – слезинки на Хаиных ресницах сверкали, уже не скрываясь, и готовы были вот-вот пролиться соленым дождем.

– Мама, а что случилось? – маленькая Мирьям выбежала из своей комнаты, где рассаживала по местам кукол, чтобы в Шабат все было красиво.

– У нас свекла кончилась...

– А, я сейчас принесу!

– Ты?!

Впрочем, в этом был проблеск надежды. Мирьям нередко утаскивала из кухни овощи, чтобы приготовить «настоящую еду» для своих игрушек, так что какая-нибудь морковка или картошка обнаруживались потом в совершенно неожиданном месте.

Через минуту Мирьям вернулась, гордо неся маме свеклу.

– На, мамочка!

– Спасибо, милая... – Хае стало немножко легче, несмотря на то, что... увы, свекла была игрушечной, – но это нам не подходит..

–Почему?

– Ее нельзя кушать, Миреле...

– А мои куклы кушают...

– Это же куклы. А люди не могут.

– Жалко...

Хая снова вопросительно взглянула на мужа.

– Ладно, давай вместо разговоров попробуем действовать. Во-первых, давай попросим Всевышнего...

– Попросим послать нам свеклу? На блюдечке с голубой каемочкой?

– Хая, ну неужели ты не веришь, что Всевышний и это может? В этом же и проявляется Его величие – в том, что он отвечает нам даже на самые пустяковые просьбы – если это нам действительно нужно, конечно! Идет ли речь о человеческой жизни, или всего лишь о свекле для салата – главное, насколько искренне ты просишь, насколько веришь, что Он поможет... Наоборот, если мы будем обращаться к Нему по мелочам, то, бэ-эзрат Ашем, Он избавит нас от более тяжелых испытаний...

– Ты прав, Аврум, – неохотно согласилась Хая, – действительно, нужно попросить... Но это всегда так трудно – признать свою ограниченность, и обратиться к Нему даже за пустяком.

– Тем более...

– Ладно, и, в конце концов, действительно, главное, не свекла, и даже не «селедка под шубой», а сам Шабат...

– Я очень рад, что ты так думаешь. – Аврум подошел к Хае и ласково потрепал ее по плечу, – а теперь, давай, действительно, попросим, а потом я схожу к соседям...

На несколько минут муж и жена замерли в безмолвном разговоре с Творцом. Это уже не была лишь просьба о недостающем овоще. Это было признание Его власти над всем миром и над собой, просьба дать возможность осознать, что действительно важно... Каждый по-своему, они просили Отца помочь им быть вместе и идти по Его пути – в больших ли вещах, в мелочах ли...

 

Наконец Аврум вздохнул и вышел. Хая занялась последними приготовлениями к Шабату, с надеждой поглядывая на дверь. Через пять минут муж вернулся. Ответ можно было прочитать на его обескураженном лице.

– Знаешь, ты права... Мне открыли только соседи сверху и напротив, и у них бурака нет. А остальные, наверное, уехали...

– Что ж, нет, так нет, – Хая, наконец, смогла взять себя в руки и осознать, что проблема не стоила стольких душевных сил, – обойдемся и без свеклы. Не расстраиваться же из-за этого весь Шабат! У нас, и правда, еще много другой еды...

– Вот и умница! – Аврум ободряюще улыбнулся жене, – а теперь, давай проверим, все ли готово.

 

Вдруг раздался негромкий стук в дверь.

– Соседка за солью или еще чем-нибудь... – сказала Хая.

 

Это действительно была соседка – мать большого семейства, жившего этажом ниже. Она никогда не упускала случая поболтать с Хаей, дать какой-то полезный совет в отношении воспитания детей или ведения хозяйства.

А сейчас в ее руках была тарелка, на которой... Хая не поверила своим глазам.

Но пришлось поверить ушам:

 

– Хаечка, я тут делала один салат, и вот – остался бурачок вареный. Решила занести тебе, может, пригодится? – и она протянула Хае маленькую, видавшую виды тарелку, на которой были немного заметны следы уже почти совсем стершейся голубой каемки.

 

 

Дорогие читатели!

С большим удовольствием представляю вам замечательного автора - Лею Шухман.

Сегодня публикуется  первый рассказ.

                                                                                          Надпись на стене

 

 

אודה ד' בכל ליבי, אספרה כל נפלאותיך                                                                                                                        

                                                                                                  Возблагодарю Господа от всего сердца,

                                                                                                 Поведаю все Твои чудеса. (Теилим 9:2)

                    

Комментарий р.Мальбима: Обычно люди рассказывают только об очевидных чудесах, но события, которым предшествуют «естественные» причины,  они пытаются объяснить «законами природы» и сцеплением случайностей. Я же раскрою свои глаза, постигая, что и «естественные» события есть знамения Господа и скрытые чудеса.  (Теилим с переводом А. Каца)

 

 

 

Галя уныло брела по быстро темнеющей улице. Ноябрьский вечер в Москве – далеко не лучшее время для прогулок. Но что еще делать, если до поезда – полтора часа, а торчать в прокуренном вокзале рядом с подозрительными личностями совсем не хочется?

Девушка возвращалась с семинара, который, как оказалось в дальнейшем, перевернул всю ее жизнь. Но пока она об этом не подозревала, и просто вспоминала услышанное, размышляя, насколько это все странно и необычно. В ее голове мелькали обрывки диалогов, удивленные взгляды, негодующие возгласы...

– А почему именно так?

– А как Вы докажете?

– А если...?

– Да не может этого быть!

И надо всем – лицо рава. Спокойное, улыбающееся лицо человека, который знает что-то настоящее. И живет этим.

– Всевышний любит нас – вот что главное. Каждого из нас. Представьте себе родителей большого семейства: сколько бы ни было детей, они любят каждого из них совершенно особенной любовью. Относящейся только к нему.

 

*   *   *

А начиналось все абсолютно естественно – на первый взгляд.

Галя училась на втором курсе университета. Жизнь была наполнена тем, из чего обычно состоит жизнь студентки: лекции, экзамены, влюбленности, дискотеки... Впрочем, дискотеки она не любила, предпочитая им театры и бардовские тусовки.

Но, кроме университета и друзей-студентов, у нее была и еще одна компания: еврейский клуб. Галя с детства ездила в разные еврейские лагеря, и поэтому слова «Шабат», «Израиль», «Пурим» не были для нее совсем уж пустым звуком. А еврейский клуб в ее городе был очень симпатичным местом, где собиралась немногочисленная еврейская молодежь.

Вот и тогда, вернувшись после отдыха на море, Галя сразу поехала в клуб. Ребята сразу окружили ее:

– Галька, привет! Давно тебя не видели?

– О, как загорела-то!

– Ты на Черном море была?

– Слушай, а у нас новости! Мы решили отмечать Шабат! – объявила Алла.

– Отмечать Шабат? – удивилась Галя, – а как?

– Ну как – вечером в пятницу собираться, зажигать свечи, петь еврейские песни.

– Да, наверное, это будет здорово! Я – за!

– Кстати, а давайте еще и что-то из недельной главы Торы рассказывать, – предложил Игорь, – Кто хочет первый? Галь, хочешь?

– А что рассказывать?

– Да что хочешь, на тему недельной главы.

– Ну... давайте, попробую.

– Спроси у Ники, она даст тебе какую-нибудь книжку.

Ника дала брошюрку, написанную неким равом Гудманом, в которой рассказывалось о сотворении человека. Книжка оказалась интересной и абсолютно опрокидывающей обычные «ветхозаветные» представления.

И в следующую пятницу – это было как раз начало еврейского года, первая глава Торы – Галя уже рассказывала:

– Все, конечно, знают, что женщина создана из ребра. «И взял Всевышний у Адама одно из ребер...». А ведь это неверно! Правильный перевод слова «цела», которое употреблено в Торе, не «ребро», а «сторона». То есть Всевышний просто разделил Первого человека на две части – мужчину и женщину. То есть женщина сама по себе – действительно не человек....

Парни начали радостно улыбаться, но Галя еще не закончила:

– ...но и мужчина тоже!

– Ну-у-у... – вздох разочарования пронесся по комнате, зато нахмуренные лбы девушек облегченно разгладились.

* * *

– Ника, а есть еще какие-нибудь книжки этого рава? Мне так понравилось...

– Нет, Галь, книжек больше нет. Но есть кассеты с его лекциями. Хочешь?

Кассеты были настолько удивительными, что первый раз Галя слушала их взахлеб, забывая переворачивать на другую сторону. Только прослушав все пять кассет подряд, она вдруг поняла, что это была только половина. Пришлось слушать еще раз. Но это было еще интереснее.

Легко, с юмором, но, в то же время, вполне серьезно лектор поднимал вопросы, о которых Галя, никогда особо не интересовавшаяся философией, за свои девятнадцать лет как-то не задумывалась: «Зачем я живу? Какой смысл в существовании этого мира? Появился ли он случайно или по чьей-то воле? Есть ли какая-то цель в моем существовании?» Ответы его были нетривиальны и порождали желание разобраться в теме как следует.

«Странно, почему я раньше об этом никогда не думала? Ну ладно, лучше позже, чем никогда, – размышляла Галя, – Тем более, что когда начинаешь думать, вопросов появляется все больше и больше... Кто же мне на них ответит? Как вообще этого рава найти?»

Галя позвонила Нике:

– Ник, слушай, а откуда у тебя были эти кассеты?

– А, я была один раз на семинаре у этого рава, там давали...

– На семинаре? Я тоже хочу!

– Знаешь, через пару недель приезжает его ученик, по-моему, он и на семинар записывает...

– Ой, скорее бы! У меня столько вопросов!

 

Ученик на все Галины вопросы ответить на смог. Но зато действительно пригласил в Москву на семинар, который проводит сам рав Гудман, и пообещал, что там она сможет выяснить все, что ее интересует.

 

* * *

– Ну что, узнали мой голос? – рав Гудман улыбнулся сидящим перед ним, – мы с вами будем многое обсуждать, и я прошу не стесняться задавать вопросы...

 

На многие свои вопросы Галя получила ответ, но эти ответы порождали еще больше вопросов, и это было самое замечательное. Появилось ощущение, что прикасаешься к бесконечности. Многое для Гали было странным, а еще – странно было учиться не для хорошей отметки, не для того, чтобы похвалили родители, не потому что «так надо», а потому что – хочется!

«В универе тоже интересно, – думала Галя, – но там все равно приходится учить все подряд, и то, что нравится, и то, что нет. Просто процесс получения знаний. А тут.. все, что я слышу, проникает куда-то гораздо глубже, чем в мозг. Может... в душу?»

Три дня семинара пролетели очень быстро. Пора прощаться.

 

И вот теперь до поезда еще полтора часа.

Галя решила прогуляться. Но моросящий дождь, тяжелая сумка на плече, холод и темнота не способствовали приятной прогулке. С каждым шагом настроение у девушки падало все больше и больше. «Фу, какая противная осень в этом году... – думала она, – даже никакого бабьего лета не было. А сейчас вообще... хоть бы снег уже пошел. А то этот дождь и грязь надоели уже. Брр! Холодно как! Ладно, надо возвращаться на вокзал, а то еще заблужусь, вообще весело будет..»

Вдруг она увидела объявление на стене забора, мимо которого проходила: «Косметика по оптовым ценам. Вход в магазин со двора».

«Ладно, куплю пару кремов, может, настроение лучше станет. А потом – сразу обратно»

Галя с трудом нашла вход во двор, с опаской зашла в незнакомое место, увидела на стене дома стрелку-указатель, прошла дальше, и, наконец, обнаружила магазин. Это был небольшой магазинчик, находившийся на первом этаже жилого дома. Рядом было еще несколько домов. Девушка поднялась на крыльцо магазина и с глубоким разочарованием увидела, что он закрыт. «Часы работы: 8.00 – 19.00» прочитала она. Посмотрела на часы: 19.10.

Слезы досады невольно выступили на глазах. Она резко смахнула их и сердито подумала: «Рав Файнит весь семинар рассказывал, что Всевышний нас любит, и что Он всегда рядом, и Его любовь проявляется постоянно, и каждую секунду, и все такое. Ну и где она? Что-то я сейчас этой любви не ощущаю!»

Галя повернулась, чтобы идти обратно, и вдруг надпись на стене соседнего дома привлекла ее внимание.

Большими красными буквами было написано: «Галчонок...»

Галя замерла. Неожиданное тепло разлилось по телу. Так ее называл только папа, и то в минуты особой нежности. Она перечитывала это слово снова и снова – и не могла оторваться от него. Наконец она заставила свой взгляд переползти дальше.

«Галчонок, я тебя люблю!!!» гласила надпись.

К горлу подкатил комок. Что с того, что, наверное, влюбленный паренек написал это своей девчонке, которую случайно звали так же? Сейчас эта надпись предназначалась Гале, только ей одной. 

Девушка долго стояла, вглядываясь в эти слова, осветившие окружающую темноту. Наконец, с трудом отвела взгляд, посмотрела на часы, ойкнула и, как на крыльях, полетела к вокзалу.

Позже, уже уютно устроившись в теплом купе, забравшись на верхнюю полку, она закрыла глаза, и перед ее внутренним взором снова возникли большие красные буквы. «Прости! – прошептала Галя, – Теперь я буду помнить, что Ты действительно рядом...»

 

– Але, Костя? Привет, это Миша говорит.

– А, Мишань, привет-привет.

– Как дела у тебя?

– Да ниче... А у тебя? Ты просто так звонишь или по делу?

– Как сказать... – в голосе слышится смущение, – вроде по делу.

– Ну?

– Понимаешь, сегодня же пятница...

– И?

– Да вот... – заминка, а потом решительное продолжение, – хочу вас с Витьком пригласить на Шабатнюю трапезу..

– Чего??? – на том конце провода недоверчивое удивление, – Ты че, религиозным решил стать? Вроде уже восемь лет в Иреусалиме живешь, если б хотел, раньше надо было...

– Да нет, каким еще религиозным... Просто хочу отпраздновать наступление Шабата. Это же все-таки наши традиции... Приходите, поедим чего-нибудь вкусного, пивка выпьем...

– Слушай, ну я это.. сразу не могу сказать. Витька тоже надо спросить. Знаешь, тащиться к тебе пешком через полгорода – то еще удовольствие. Если б хоть машина была... Автобусы-то за два часа до Шабата перестают ходить.

– Ладно, решайте. Перезвони, если что.

– Ну, пока!

– Пока!

* * *

Почему Мише пришло в голову устроить шабатнюю трапезу, он и сам не знал. Он был обычным студентом Иерусалимского университета. Конечно, невозможно прожить в Израиле девять лет и не слышать о Шабате, праздниках, кашруте... Миша, в общем, не имел особых претензий к религиозным.

«Каждый имеет право жить, как хочет. Если им нравится сидеть в Шабат дома, и потеть в жару в своих черных пиджаках – на здоровье. А я лучше поеду на пляж» – считал он.

Его, правда, раздражали некоторые вещи – например, их непоколебимая уверенность, что Истина в их руках, а все остальные в лучшем случае ошибаются. Он учился на философском факультете, и вопросы о смысле жизни, бесконечности Вселенной и т.д. были его «рабочим материалом». Он хорошо знал, сколько великих умов ломали над этим головы и в итоге так и не приходили к настоящему ответу. А тут эти «черные» говорят, что они точно знают, зачем живут. С другой стороны – кто их знает, а вдруг они правы?

В последнее время Миша начал уставать от бесконечных рассуждений, возвращающихся в одну и ту же точку. Его богемные друзья – художники и музыканты, пытающиеся найти свой смысл жизни в острых ощущениях, постепенно переставали быть ему интересны.

И тут один знакомый пригласил его на Шабат.

* * *

С Артемом они когда-то работали вместе в университетском общежитии. Еще тогда Миша поражался его олимпийскому спокойствию – Артема ничто не могло вывести из себя, заставить разозлиться или покраснеть. А проишествий среди первокурсников хватало...

Когда Миша ушел с работы, их пути разошлись, и довольно долго студент почти ничего не слышал о своем «коллеге». Так, доносились разные слухи: Артем пережил великую несчастную любовь, Артем уехал в Индию на поиски смысла жизни... Последнее, что Миша слышал – Артем бросил университет и ушел в ешиву.

Однажды по какому-то делу Миша оказался в большой гостинице, известной тем, что в ее холле было кафе, где встречались религиозные пары. Завершив дела, студент решил немного отдохнуть и, заказав кофе, не без любопытства стал наблюдать за происходящим. Ему было странно видеть парней в одной и той же «форме»: черный костюм и белая рубашка; девушек – в закрытой одежде, с убранными в скромный «хвостик» волосами (а то и с косой! и это лет в 20!), почти без косметики. Каждая пара общалась только между собой, не обращая внимания на других и не прикасаясь друг к другу.

«Бедные люди! – подумалось юноше, – как же они себя ограничивают!» Вторая мысль была другой: «А здорово, наверное, когда ты для нее – один-единственный...»

Его размышления были прерваны чьим-то громким восклицанием. Повернувшись в сторону звука, он увидел, что перед одной из пар стоит официантка, и, не в силах сдержать удивление, говорит:

– Как?! Это ты?! Борода, черный костюм?!

Миша быстро узнал в официантке девушку Вику, у которой когда-то был вожатым его друг Артем, а вглядевшись внимательнее, в сидевшем парне узнал – Артема. Видеть его в религиозном антураже было непривычно, но еще более удивительно было видеть всегда невозмутимого Артема смущенным.

– Да, это я... Привет, Вика. – промямлил он. И добавил извиняющимся тоном, обращаясь к сидевшей напротив него девушке:

– Это Вика... Я был у нее вожатым в университете... давно...

Девушка кивнула, здороваясь. В ее глазах плясали смешинки.

После нескольких фраз на тему «как дела, где работаешь» Вика довольно быстро взяла себя в руки, светским тоном осведомилась, что Артем хочет заказать, и убежала к стойке бара.

Миша тихо засмеялся, и решил не подходить к Артему, чтобы своим видом (пышный хвост в сочетании с небритым подбородком) не шокировать собеседницу Артема окончательно. Но решил как-нибудь при случае поговорить с ним. Студенту было интересно, что заставило его бывшего «коллегу» сделать такой радикальный шаг.

Случай предоставился лишь года через два, когда они случайно столкнулись на улице. Артем (который был уже, оказывается, Аароном) рассказал, что женился года полтора назад, и у него уже родился сын.

– Миш, может, придешь к нам на Шабатнюю трапезу? Ты ведь недалеко живешь, идти недолго придется, даже пешком. А моя жена очень вкусно готовит.

Миша согласился.

Как и следовало ожидать, женой Артема-Аарона оказалась та самая девушка. «Хорошо, что я тогда не подошел, – подумал Миша».

На трапезе Миша задал свой вопрос двухлетней давности, который все это время нет-нет, да и всплывал у него в голове, и получил ответ, от которого возникло множество других вопросов.

Еда была действительно вкусной, малыш – забавным, а Шабатние песни, которые Аарон распевал звучным голосом, проникали глубоко-глубоко, туда, куда Миша за свои двадцать восемь лет еще никогда не заглядывал.

 

* * *

– Але, Миш?

– А, Костя, привет. Ну че, решили что-нибудь?

- Да не знаю. Витек говорит, что ему лень идти... Но может, я его уговорю-таки. Давай так: ты подожди с полчасика, если мы не придем – значит, не жди больше. 

– Ну ладно... Постарайтесь все-таки прийти.

– Посмотрим, посмотрим...

 

 

– Так... придут они или нет – это их дело. А вот Шабат придет точно. Надо подготовиться, что ли, – вслух подумал Миша.

Он сбегал в магазин, купил несколько бутылок хорошего вина, пару бутылок пива, разных деликатесов, и в последний момент вспомнил, что надо еще купить халы.

Пришел домой, навел, как умел, порядок – женщина нашла бы там не один недочет, но поскольку из гостей ожидались только парни, то – ничего. Сойдет. По крайней мере, пол вымыт, и вещи нигде (на первый взгляд) не валяются. Комната приняла праздничный вид.

Наступил вечер. Миша накрыл стол непонятно откуда нашедшейся белой скатертью, поставил вино, халы, стакан для кидуша. На этажерке разместился маленький металлический поднос со свечами.

До уха долетел слабый звук гудка из соседнего религиозного квартала.

– Ну что, надо зажигать, – сказал Миша сам себе и взял спички. Удивительное дело: натренированные пальцы курильщика, умевшие зажигать огонь в полсекунды, на этот раз его не слушались. Спички ломались, падали... Наконец студенту кое-как удалось зажечь свечи и, спотыкаясь, прочесть браху.

– ...леадлик нер шель Шабат! - громко закончил Миша и посмотрел на свечи. Они горели неярко, но ровно. Освещаемая только их светом, комната приобрела какой-то удивительный, таинственный вид. Знакомое тепло вдруг разлилось по телу. «Так же я себя чувствовал у Артема... то есть Аарона, – вспомнил Миша, – ну что ж, теперь надо подождать ребят».

* * *

А на другом конце города шли бурные дебаты:

– Ну че, Витек, пойдем?

– Да ну, Костя, неохота. Я сегодня сдал экзамен и два предварительных теста, мне б сейчас поесть – и завалиться часиков на десять-двенадцать...

– Вот и отпразднуем твой экзамен... Ты ж все равно сейчас дрыхнуть не пойдешь, я тебя знаю.

– Может и не пойду – но топать через полгорода, чтобы пивка выпить.. Даже и вина – давай лучше рядом в лавке купим, да и отпразднуем...

– Да? Может, и правда...

– А что, ты Мише точно обещал, что мы придем?

– Да нет... Но...

– Ну, ладно, пошли! А то ведь не отвяжешься от меня! Давай только по пути к Иринке зайдем, у нее какие-то новые прикольные диски объявились...

– Так это ж на полчаса, не меньше!

– Да ладно, на пару минут заглянем!

 

...А Миша ждал. Прошло полчаса, час. Ребят не было. Уже все газеты были прочитаны, а телевизор Миша решил не включать. Не хотелось портить удивительную атмосферу Шабата бодрыми криками и всполохами экрана. Теперь он в сотый раз посмотрел на часы.

 Час пятнадцать...

– А что ты хотел? – сказал Миша вслух, – во-первых, Костя ведь сказал, что не обещает. А во-вторых... Ну что для них Шабат? Что им кидуш? Так, моя очередная придурь. Они, конечно, не против, пока это их лично не касается... Но тащиться в такую даль пешком – это надо очень хотеть. Только из вежливости – вряд ли. А насчет хотеть... я ведь и сам толком не знаю, чего хочу. Так что... не придут они, нечего и ждать.

Миша нашел сидур с переводом, открыл на странице, где был напечатан текст кидуша, потом достал штопор, медленно, стараясь растянуть время, откупорил бутылку... Хотел было уже налить вино в стакан, и вдруг, повинуясь какому-то спонтанному порыву, обернулся посмотреть на свечи. Их пламя было по-прежнему ровным и теплым.

«Все-таки подожду еще. Буду ждать, пока свечи горят, – решил он, – а пока... помолюсь.

– Молиться? – возразил внутренний голос, – Кому? Кому ты собираешься молиться? Ты же современный человек, ты же знаешь, чего стоят все эти их сказочки...

– А вдруг – не знаю?

– Да ладно, подумай, как ты будешь выглядеть! Стоит человек посреди полутемной комнаты и разговаривает сам с собой. Еще и раскачивается, как пьяный. Дофилософствовался, называется.

– Ну что я теряю, в конце концов? Никто меня не видит и не слышит. Если и услышит, то только – Он.

– А вдруг ребята все же придут, а ты тут... молишься? Помнишь, как мама тебя первый раз с сигаретой застала? Стыдно было – ужас.

– Ну... первый раз было стыдно, а потом привык. И я, и она. И вообще... закрою дверь на ключ, и все. Постучат, небось!»

Миша нерешительно повернул ключ в замке и взял в руки сидур. Потом понял, что молиться по сидуру пока не может. Фальшиво получается.

Отложил сидур, закрыл глаза и робко прошептал, чувствуя себя довольно глупо:

– Послушай... если Ты действительно существуешь, Ты, Тот самый, добрый и всемогущий... Помоги мне. Сделай так, чтобы ребята пришли. Я ведь хочу сделать Шабатнюю трапезу... выполнить Твою волю... Помоги мне, пожалуйста!

Миша помолчал, потом продолжил снова:

– Пожалуйста, пусть они придут... Хоть опоздают, но придут. Мне нужен какой-то знак от Тебя! Знак, что я на правильной дороге. Мне ведь так одиноко в этом мире без Тебя... Все вокруг гоняются за своим хвостом, занимаются какой-то ерундой, которая имеет значение только сегодня, а завтра о ней уже забывают... Помоги мне найти что-то вечное... помоги мне найти Тебя!

Миша и сам не заметил, как просьбы полились из самой глубины сердца, и еще через несколько секунд он говорил уже о своей жизни, о своих близких, о своих тревогах и волнениях.

Говорят, что первая молитва – это как первая любовь. Сила ее необычайна, в первую очередь для самого человека. Всевышний дает нам удивительный подарок: поднимает нас на волне вдохновения над материальным миром, дает нам на секунду почувствовать, что такое – быть только душой. Когда ничего и никого вокруг. Лишь ты и – Он.

Юноша забыл о времени, о том, где он, и с чего началась его молитва.

Еврейская душа погрузилась в беседу со своим Творцом.

 

Стук в дверь прозвучал неожиданно резко. Миша вздрогнул, как будто просыпаясь, возвращаясь в себя, и пошел открывать дверь.

 

– Миш, привет! Ты извини, мы тут немножко у Иринки зависли... Но все-таки дошли! Так что поздравь нас!

– Костя, Витек! Как я рад, что вы все-таки пришли! Молодцы! Поздравляю и вас, и себя! Заходите, заходите! Будем делать кидуш!

Быстро обернувшись, Миша бросил взгляд на свечи. Одна из них уже не горела, но вторая еще тлела – крошечный, еле заметный огонек, который вот-вот погаснет.

 

 

 

Случалось в вашей семье такое, что жена забывала оставить мужу ключи и спохватывалась, только придя на работу?

Я тогда преподавала в местном колледже, и почти каждый день, если проходила там в обеденное время, то видела Джуди у ворот  - с ключами в руке. Она стояла в тени бугенвилей и ждала мужа с неизменным, полным стаканом холодной воды - для него. Тут надо объяснить. Жара в нашем городе в это время суток, летом вполне может докатиться до сороковой отметки на градуснике и по инерции продолжить дальше, так что стакан ледяной воды очень, знаете ли…, бывает нелишний.

 

Но, пожалуй, я начну с самого начала, а не с середины, это лучше, чем по ходу дела подбрасывать отрывки из биографии героев в топку мчащегося на всех парах повествования.. Да, сначала будет куда как лучше.

 

Джон и Джуди познакомились в Иерусалиме. Я бы написала: «типичные молодые американцы», но я не люблю раскладывать людей по типам, хоть это и даёт как будто некий ландшафтный обзор человечества. Оба в футболках и джинсах: она – шумная и общительная, с вечным фотоаппаратом в руке и черными кудрями до плеч, он – с голубыми глазами и обаятельной улыбкой, мечтательный и молчаливый. 

 

Они бродили по Старому Городу, но он производил на них разное впечатление. Джуди с восторгом фотографировала иерусалимских кошек, а Джон, проводя ладонью по древней кладке шершавых камней, чувствовал, как будто еле ощутимый ток идёт по его руке прямо к сердцу. Он начал ходить на уроки Торы. Она с удовольствием уплетала шуарму в арабских забегаловках. Он сидел напротив неё и смотрел , как розовеет предзакатное небо над Старым Городом.

Она была в самом начале своей вокальной карьеры и готовилась к выступлению на открытом подиуме для американских студентов.

 

Они решили пожениться.

 

- Тебе придётся стать настоящей еврейской женщиной, - сказал он.

- А что для этого я должна буду сделать? – полюбопытствовала она.

- Ты не сможешь выступать на концертах, - завязывая и развязывая ремешки своего рюкзака, и стараясь не встречаться с ней взглядом, сказал он.

- В таком случае, я буду петь для тебя, - решила она.

- Да… но ты не услышишь овации зала… и твоя карьера – что будет с ней?

- Я буду петь для тебя, - повторила она.

 

Они приехали в наш городок, и тогда мы с ней и познакомились, с ней невозможно было не подружиться. Он учился в колеле, она работала в нашем местном колледже. Она возвращалась домой уже после того, как у него кончался перерыв на обед. Вот тогда-то я и заметила, что она ждёт его – каждый день, со стаканом ледяной воды в руке, когда он по дороге домой заходил к ней в колледж, чтобы забрать ключи от квартиры. Это уже потом я догадалась, что они хотели еще раз увидеться в течение дня, и «забытые ключи» - это только предлог…

 

По вечерам она играла ему на гитаре и пела, и овации всех концертов были для неё ничто, по сравнению с его вниманием к ней, и всё то небо, которое бы внимало звукам песен на её открытых выступлениях, умещалось в мечтательной улыбке его голубых глаз.

 

Они жили через два дома от нас, мы встречались с ней на детской площадке, я – со своими детьми, и она с их годовалой дочкой. В один из таких разов она сказала, что у неё обнаружили ту самую болезнь. «Это вернулось во второй раз», - сказала она.

 

Джуди уволилась из колледжа, и никто уже не стоял в самую жару в тени бугенвилей со стаканом ледяной воды… Он возил её на лечение в больницу, а потом через полгода, по вечерам, когда спадала жара, и из пустыни тянуло прохладным ветром – возил её на прогулки в кресле-каталке. Она с готовностью здоровалась со знакомыми, болтала с ними, как ни в чём не бывало, расспрашивала об их  новостях и рассказывала о своих… Он улыбался им своей задумчивой улыбкой, они прощались, и он вёз её дальше.

 

Приближались осенние праздники, и вместе с ними приближалось нечто, о чем страшно было подумать…

 

Мы все молились за неё…

 

Она умерла в Суккот. В тот праздник, когда принято украшать шалаш – временное жилище. Перед Новым годом – Рош-ашана - он купил ей полный набор украшений – золотое колье,  браслет, серёжки, кольцо… Она успела надеть это несколько раз. «Ты – украшение моей жизни, - сказал он, - смотри, я принёс тебе подарок…».

 

…

 

Это рассказала её мама на траурной неделе – шивъа.

 

Мне кажется, что если бы Джуди сегодня рассказали, что идёт травля религиозных евреев на основании того, что они, якобы, неуважительно относятся к женщинам, она бы не поверила, а если бы её убедили, что сегодня считается, будто отказ от прослушивания женского пения - это говорит об унижении женщины – она бы рассмеялась. И смеялась бы своим заразительным смехом – долго и звонко.

 

Звонко и долго…

 

 

…

 

С вашего позволения, расскажу  один эпизод.

 

Мы с мои мужем – тогда ещё женихом, после помолвки поехали к человеку, который нас познакомил – шадхану – отвезти подарок. Есть обычай - платить деньги за знакомство, дмей шадханут, но он отказался принимать деньги, и мы купили ему подарок – серебряную, формой напоминающую конфетницу – вазочку для мёда  (на Рош-ашана).

 

Мы сидели за столом в их гостиной, он расспрашивал о наших планах, когда в комнату вошла его жена и, заинтересованная нашей вазочкой, подошла поближе. Он сидел спиной к двери, и она, значит, подошла с его спины. Сейчас станет понятно, почему я это подчёркиваю.

 

- Что это? – спросила она.

- Это вазочка для мёда, - ответил её муж, - самая красивая вазочка на свете...

 

Нам было приятно, как никак мы выбирали. Но зря радовались)). Он сделал комплимент своей жене. Он - бородатый немолодой еврей.

 

- Почему, - спросила она, улыбаясь, - почему - это самая красивая вазочка на свете?

- Потому что, - ответил он, и я запомнила его ответ на всю жизнь, - потому что в ней отражаешься ты…

 

 

Я желаю всем тем, кто сокрушается об униженном состоянии еврейской женщины, чтобы в их семье и через двадцать лет после свадьбы муж  так бы  разговаривал со своей женой: «…потому что в ней отражаешься ты…», (но я почему-то опасаюсь, что у них как раз наоборот), потому что эти двое, и Джон и Джуди, и много-много еврейских пар, будь они в разных частях города, или – если на то пошло – автобуса, или в разных частях света, они всё равно остаются друг для друга – единственными на этой земле.

 

А разве это не сокровенная мечта каждой женщины, чтобы в мире был человек, для которого она – единственная?

 

 

Ни минуты не сомневаюсь, что ни вы, ни я даже не представляем, какие сокровища может найти Зульпа на дне океанских глубин   на  обыкновенной помойке...

 Да  нет, куда  нам…

А вот Зульпа, к вашему сведению,  прекрасно в этом разбирается. Вот, пожалуйста, восхитительный левый сапог без каблука... Женский. Зульпа прикинула на глаз: не, маловат будет... Но не выбрасывать же! ...А  вот, к примеру, утюг без ручки и ножки от гладильной доски – тоже замечательная вещь… А вот это что? Погодите, Зульпа нагнулась, - это крышка от шампуня и шланг от пылесоса… У Зульпы нет пылесоса, и не предвидится в ближайшем будущем, да и пылесосить нечего, но разве это может быть достаточно веской причиной, чтобы отказаться от такой редкой находки? Все свои «покупки» Зульпа складывает в большой мешок, найденный ею тут же… неподалёку.

 

Где прикажете это хранить?

 

Зульпа кряхтит, охает и оттирает пот, катящийся под обильным Бней-Браковским солнцем. Как её… , ну эта, социальная работница, вот, вроде хороший человек, а не понимает толк в вещах и выкидывает все,  с таким трудом  приобретённые Зульпой сокровища...  На прошлой неделе (тут Зульпа не может удержаться от слёз, настолько режет ей душу это воспоминание), на той неделе выбросила её – Зульпой найденную -  пишущую машинку с незнакомыми буквами. Такими прекрасными, непонятными и волшебными, что дух захватывало…

 

И телефонную трубку выбросила. Разве ей понять? – Зульпа села на ящик и вытерла глаза рукавом,  - разве ей понять, что в этой трубке еще много чего можно было услышать… Вот она, Зульпа, прекрасно слышала многие почти забытые ею голоса…

 

Но разве это объяснишь?

 

С тех пор, как Зульпа познакомилась с рабанит   Батшевой Каневски, кончились её – Зульпины  - мытарства и страдания. Мешок со всеми прекрасными вещами Зульпа приносит ей – рабанит – на хранение. Не сказать, что у рабанит Каневски такая уж большая квартира. Так, кот наплакал. Маленькая прихожая, где вечно толкаются всякие люди, которые приходят рассказывать свои цурес, так тесно, что Зульпа со своим мешком с трудом может протиснуться… на кухне тоже места нету, Зульпа проверила – малюсенькая кухонька. Зульпа почти пришла в отчаяние, но рабанит нашла выход.

 

Нашла угол.

 

Только внучки рабанит, которые пришли помогать бабушке вымыть пол, возмутились. Выбросить мешок, и дело с концом. Не нашла эта нищенка ничего лучше, чем хранить свои шмончес в бабушкиной квартире?!

- Подождите выбрасывать, - остановила их рабанит, - вот если скоро предстану я перед Б-гом, что я предъявлю? Что я сделала в жизни?..  Вот это смогу предъявить:  мешок, что я хранила для этой несчастной…

Уважение к человеку, которое выходит далеко-о – далеко за привычные нам представления…

 

...

 

В синагоге рядом с рабанит сидела пожилая женщина. Когда она ненадолго вышла, пришла маленькая девочка и заняла её место. Рабанит сказала ей, что до этого тут сидела пожилая женщина, и она сейчас вернётся и лучше, чтобы девочка нашла себе другое место. Та пересела. И всё - таки рабанит было неловко перед девочкой. С тех пор, рассказывают, всякий раз, когда рабанит встречала эту девочку, то здоровалась с ней, звала сесть рядом с собой или вставала, чтобы найти ей свободное место.

 

…

 

Про  рабанит  Батшева Эстер Каневски заль. можно рассказывать часами, но следующая история не связана с ней, а вспомнилась мне по ассоциации.

 

Рав Абрамский двадцать лет был главой раввинского суда в Лондоне, (вообще-то он был из России, прошёл через лагерь и высылку…  Я мечтаю (с разрешения издателя) перевести для блога несколько эпизодов из его необыкновенной по своей пронзительности биографии). Но…

 

Но я отвлеклась.

 

Речь идёт о тех годах, когда рав Ихезкель Абрамский переехал в Израиль,  был главой ешивы и жил в Иерусалиме.

 

Однажды он шел по улице, окруженный, как всегда, учениками и детьми, которые искренне и абсолютно были уверены, что рав только для них и выходит…

 

И идет им навстречу девочка.

 

...Плачет.

 

Поравнялась с равом. Рав «берёт» свой преклонный возраст, авторитет, мудрость, жизненный опыт, пошатнувшееся здоровье… -  склоняется к девочке и, стараясь, чтобы его произношение было понятно ей - незнакомой с идишем, - и спрашивает:

- Девочка, почему ты плачешь?

- Потому что, - всхлипывает та, - Мирьям сказала, что у меня некрасивое платье…

 

(Ну, что ты поделаешь? Проблема! Многие бы из нас серьёзно к этому отнеслись?).

 

Рав Абрамски склоняется к ней снова:

- Как тебя зовут?

- Шошана…

- Так вот послушай, Шошана. Скажи Мирьям, что Рав сказал, что твоё имя – красиво, и платье твоё – тоже красиво…

 

Та внимательно на него посмотрела, улыбнулась, вытерла слёзы и довольная пошла дальше… *

 

 

... Разве это объяснишь?

 

(* Из воспоминаний

рава И. Якобзона).

 

 

 

Янкеле навалился на тяжёлую дверь и, как только та со скрипом приоткрылась, проскользнул  внутрь. Теперь, оказавшись в спасительной (хоть и пугающей) темноте заброшенной кузнецы, он  почувствовал, как бешено стучит где-то в горле его сердце и эти удары холодными болезненными раскатами распространяются по всему телу. Янкеле все дрожал:  никак не мог успокоиться и привыкнуть к тому, что сейчас ему уже ничто не угрожает. Только теперь он обратил внимание, что до сих пор прижимает к груди мешок с картошкой, который можно было бы давно опустить на пол. Ощутив тяжесть этого напрасно взваленного на себя груза, Янкеле в изнеможении, оцарапав руку о какой-то торчащий из стены кусок металла, присел на пол и сам.

 

Постепенно его глаза привыкли к темноте, но сознание отказывалось привыкнуть к ней. Янкеле внезапно ощутил, что он будто состоит из разных частей, каждая из которых существует и действует сама по себе: глаза отдельно, сердце отдельно, ноги отдельно и память отдельно. И в этой памяти живут: мама и папа, которых он уже так давно не видел, и… их дом и… Гершеле — его младший братишка. Он прячется  в подвале той самой кузни, где сейчас вместе с другими мальчишками и меламедом раби Давидом сидит сам Янкеле.

 

Раби Давид или, как его называли в Слуцке, дер Блиндер, не мог позволить, чтобы дети так много времени проводили впустую — без изучения Торы, поэтому скрывался вместе с ними. Но никто из них — тех, кто прятался в подвале, не знал, что Янкеле уже вернулся и находится от них в трёх шагах.

Но только нет у Янкеле сил встать, чтобы присоединиться к ним…

И тут утомленное воображение Янкеле подвело его. Гершеле вдруг  сам вырос перед ним: огромный и расплывчатый. Он приблизился к брату, и Янкеле заметил на его щеках большие слёзинки. Слёзы были настоящие. Это Янкеле, который  всё-таки улавливал разницу между правдой и фантазией, успел заметить…

— Почему ты плачешь, Гершеле? — не раскрывая губ, спросил Янкеле у силуэта. — Не плачь, я к тебе сейчас приду.

 

Он глубоко вздохнул, и  силуэт Гершеле пропал. Янкеле прихватил мешок с варёной картошкой и пополз в убежище…

 

Ещё несколько недель назад Янкеле ни за что бы не согласился прятаться в таком мраке, пугающем двигающимися чёрными силуэтами. Но теперь…Что значат страхи мнимые, воображаемые по сравнению со страхами реальными, ощутимыми, которые можно увидеть? Страх стал осязаемым, он облачился в синий мундир, он рыщет и хватает детей для отправки на службу в царскую армию.

 

Вот уже третью неделю Янкеле и все еврейские мальчики их местечка прятались от рыщущих по их округе жандармов. Они появлялись обычно в конце осени или в начале зимы, и, наводя на всех ужас, хватали детей. Еврейских мальчиков насильно разлучали с родителями и со своим народом на долгие двадцать пять лет, чтобы сделать малолетними солдатами, которым суждено было пройти через крещение, унижение, побои и издевательства.

 

Великий стон стоял над землёй; и долго ёщё эта рана — рана кантонистов — кровоточила, не заживая…

 

В подвале старой кузницы было ещё холоднее, чем на улице, и в первую минуту Янкеле даже передёрнуло от озноба.

— Ну, что у тебя там, в мешке? — нетерпеливо завозились вокруг него мальчишки.

— Да вот: картошка, варёные яйца и хлеб.

— И дома-то так не кормили, как сюда посылают.

— А, по-моему, уж лучше дома сидеть недокормленными, чем тут!

Гершеле придвинулся к Янкелю поближе:

— А ты наш дом не видел случайно?

— Нет, не видел… На вот, лучше, возьми картошку. Да, и как же мог я видеть: ведь я только за едой  и обратно! Ах, реб Давид, — всколыхнулся Янкеле, — знаете, кого я видел?… Жандармов…

После этих слов наступила леденящая тишина, она обдала холодом тела и души мальчиков, закралась под одежду и впилась в сердце. Холодная картошка, казавшаяся лакомством, пропитанным запахом родного дома, которую еще минуту назад они с аппетитом ели, теперь потеряла всякий вкус…

 

— Ай, киндерлах, киндерлах, мои дорогие дети! Только Всевышнему известно, зачем Он посылает нам такие испытания. Не бойтесь, с верой во Всевышнего мы выстаивали и не такое, и это преодолеем!

Однако не для того я с вами тут прячусь впотьмах, чтобы «нюни» разводить! Или мне детство вспомнилось, что я тут в прятки играю? Где вы видали меламеда, который со своими учениками в бабушкином сундуке прятался бы?

Я тут, чтобы учить вас. Что, прикажете мне на печи лежать, пока вы тут хнычете?

Майн таяре киндерлах! Золотые мои дети! Разве может кто-то вас пальцем тронуть, если нет на это воли Творца? Может ли кто-то коснуться полы вашей одежды, не будь на это воли Всевышнего?

Да не бывать тому!

 

Не бойтесь, не бойтесь, мои дорогие. Ваша и моя жизнь, как и жизнь любого и каждого, большого и малого, обделенного и богатого — в руках Творца!

И глупец тот, кто думает, будто говорящая кукла, облачённая в синий мундир царской армии, может кому-то навредить сама по себе… Ерунда!

Это только в нашем жалком (по сравнению с будущим) мире может казаться, что у жандармов есть какая то власть… Настоящая власть в руках Творца, и только Он всем управляет.

Он управляет войной и миром, урожаем и засухой, движением созвездий и планет, и шагами одинокого путника на безлюдной дороге…

 

Дети слушали меламеда, раскрыв рот, а он, разгорячённый и взволнованный, размахивал руками и искусно увлекал их несчастные сердца за собой. Учитель развёртывал перед ними величественные картины мира одну за другой, и вдруг, как ловкий фокусник, сворачивал эту воображаемую панораму, превращая её в прах и пепел, показывая, что всё это мнимое величие —  не более как пыль. А за ним стоит другая Настоящая Высшая Вечная Сила.

И страх, впивавшийся в мальчишечьи сердца ледяным колючим комом, понемногу съёжился… отступил …растаял.

 

— А теперь, когда вы изгнали страх перед любыми фальшивыми пугалами этого мира, пусть воцарится в вашем сердце трепет перед Создателем! Все мы связаны единой нитью; и то, что на сердце у одного, влияет на сердце другого… Знайте: настоящие пути, по которым нисходит Свыше пульсирующая жизнь, — это вы! Из ваших уст, произносящих слова Живого Творца, льётся благословение на эту землю…

А если престанут еврейские дети говорить слова Святой Торы, то вмиг вернёт Всевышний этот мир в первоначальный хаос!

 

Дети представили себе этот живой, трепещущий, ждущий слов их Торы мир… Кто-то представил себе парение полупрозрачных облаков на давно не виданном ими небе, кто-то —  весёлые блики солнца на свисающих к воде влажных листьях речных ив, кто-то —  стонущее курлыканье перелётных птиц, летящих навстречу закату. …И не было предела их счастью. Они уже не чувствовали себя жалкими преследуемыми существами, отданными на милость жестокого «случая», а представляли себя гигантами, на плечах которых покоится благодарный мир.

…А земля, жадно впитывающая в себя слова их Торы, превращала каждый звук в благословение Творца.

 

— ...Так давайте быстрее продолжим учиться, не оставим этот мир без питания. Слушайте внимательно: мы остановились на объяснении Тойсфойс!

 

 Меламед и дети в пылу изучения Торы потеряли бдительность, обсуждение сложного места в тексте вышло за рамки их тесного кружка и стало достоянием …ежа, копошащегося в сухих листьях, …и жандарма, принюхивавшегося поблизости…

— А-ах, жиденята! Во-от вы где прячетесь-то! Не зря говорили, так оно и есть! Гаврило-ов! Нашёл! Нашёл! А ну, хва-а-атай их, тащи!

Меламед вскочил на ноги, и, размахнувшись, закатил жандарму звонкую увесистую пощечину!..

— Еврейский ребенок обсуждает со мной сложное место в Тойсфойс, учит святую Тору, и тут врывается какой-то... и хватает его?! Да как он смеет?!

— Да как он смеет?! — содрогнулась земля, Небо и всё Небесное Воинство.

 

На уровне облачённых в синий мундир кукол с трудом удалось это дело замять. А на настоящем уровне, в той плоскости, где действуют духовные силы, где даже минимальное движение, совершенное во имя Творца, бережно хранится, — там  пощёчина меламеда  бессмертна…

 

Когда соберёт Всевышний всех в Иерусалиме; и каждое Изгнание принесёт  свои дары: дары  любви и преданности Единому Б-гу, то рядом с углями инквизиции и песком речного дна, который стал последним земным пристанищем тем, кто отказался креститься; ляжет и мешок картошки, принесённый маленьким Янкеле, и засыпанные землёй святые книги, по которым учил еврейских мальчиков  бесстрашный нищий  меламед …

 

 

по книге "Шимуша шель Тора"

рава Бравермана

 

– Газеты, свежие газеты! – надрывался мальчишка-газетчик. – Запись выступления  президента Рузвельта! Союз атлетов-любителей проголосовал за участие в Олимпийских Играх в Берлине! – едва перевёл дыхание и продолжил на прежней ноте, –  Попытка бойкота Олимпиады потерпела неудачу!

Жизнь города кипела, позвякивая крышкой, шляпы приподнимались при встрече знакомых. Ни одна из проплывающих над головами шляп не была приподнята в честь Дитриха; ему – недавнему иммигранту – не было послано  ни одно из приветствий. Шагая взад и вперёд по тротуару и обдумывая свою проблему,  Дитрих решился обратиться к семье своего приятеля по работе, и не найдя повод для визита, собрался действовать без повода.

Не позволяя себе передумать, он взлетел на первый этаж, быстрым движением пригладил воротник, глубоко вздохнул и постучал в дверь.

–Yes? – раздалось из глубины квартиры, – Это ты Дэйвид? Почему так рано? – после этого голос как будто удалился, потом послышались шаги рядом с дверью, и вот она уже распахнута, и г-жа Фрумкин с любопытством оглядывает Дитриха, из-за её плеча виднеется довольная физиономия младшего сына.

– Здравствуйте, Дитрих! Давно что-то Вы у нас не появлялись!

– Здравствуйте, и для меня, поверьте, всегда большое удовольствие бывать в вашем доме… и сейчас я... простите, могу переговорить несколько минут с мистером Фрумкиным?

– Он должен прийти с минуты на минуту… да Вы заходите, не стойте в дверях… и Джонни будет с кем играть… Эти их новые игры – не для моих мозгов… заходите, не стесняйтесь!

   Дитрих попал в облако ванили и корицы. Квартира семейства Фрумкин мало чем напоминала квартиры семей их круга в Берлине, но этот тягучий, как патока, запах и комфорт устоявшегося быта остро напоминал дом, оставшегося разве что на карточках, детства.

 – А что матушка ваша обычно стряпает? – продолжала хозяйка,– Да, угощайтесь,  я Вам какао пока налью.

 

Вот он и повод, так послушно   – пританцовывая, идет ему в руки! И уверившись в удачу разговора, Дитрих так воспрянул духом, что, резко опустив чашку, расплескал какао:

 

– Мама… она обычно Венский торт на субботу пе… – он поперхнулся, закашлялся. –  У нас обычно стряпала Эльза, кухарка, - продолжил он на вдохе, - но Эльза уволилась… ей нельзя… у евреев работать…(Миссис Фани с трудом удержалась не похлопать его по спине, как похлопала бы сына.)

– Да-а, новости там не очень. Эта сумасшедшая Европа: всё время там какие-то волнения, – вздохнула миссис Фрумкин, – хотела я прогноз погоды узнать и включила радио, а потом думаю: давно не пекла… ничего вышло, а?

– Невероятно вкусно! – спохватился Дитрих. – Поверьте, фрау Фрумкин! – добавил, нервничая, что он ни как не может начать говорить о деле, ради которого пришёл.

– Как Вы сказали? «Фрау Фрумкин» … – она, смеясь, села на стул, – честное слово... Вот рассмешили!.. Все меня зовут просто «миссис Фани», запомните!

- И все слова Вы так странно говорите... - удивился Джонни.

- Это называется акцент, - пояснила миссис Фани, - пора бы тебе привыкнуть, в Америку много разных акцентов приехало.

– И что, Вашу маму – что так и зовут все  – «Фрау»? – поинтересовался Джонни.

– Да, – ответил Дитрих.

 

Наблюдая, как  мерно капают с ложки темные капли, Дитрих легко звякнул о край  чашки, …дома мама обязательно бы спросила: «Дитрих, милый, какой это тон?».  …Миндальный запах её Венского торта с абрикосовым джемом… мамины руки  над чёрно-белым морем клавиш… Солнечный свет просачивается сквозь зелёные портьеры, смягчает строгие линии и преломляется в многомерном пространстве затухающей светотени мелодии, живописи и стихов…     

  

   – Фра…, прошу прощения, э… миссис Фани… не знаете ли Вы кого-то, кто ищет учителя музыки для своих детей? Мне немедленно нужно найти что-нибудь, я смогу преподавать после работы в магазине. Дело в том, что мне катастрофически  нужна большая сумма, и я даже не знаю, у кого её одолжить, вряд ли банк даст мне такой кредит, кто я, очередной иммигрант... – Дитрих нервно постукивал ложкой о край чашки, словно пытался выбить из неё ответ, и это треньканье так раздражало миссис Фани, что она с трудом сдержалась не забрать у него пустую чашку, –  а моя зарплата, –  продолжал Дитрих, –   посыльного в магазине…,   –  снова треньканье, –  а родители пока там...

 

 –  А ведь сгорят! – миссис Фани заполошно вскочила, схватила полотенце, открыла дверцу духовки, и сразу резко запахло подгоревшим тестом, –  горят, горят, –  чуть не плача приговаривала хозяйка, –  Джонни, давай сюда быстрее еще одно полотенце, противень-то как застрял, я и не вытащу…

 

– ….я оформил бумаги и…

– Америка – очень хорошая страна, – перебила его миссис Фани, доставая противень.

– О, да-а! Она предоставляет беженцам – благородную, незаменимую, и л-лицемерную –  помощь.

– Ну уж! – неодобрительный возглас миссис Фани.

– Поверьте, я знаю, о чём говорю:  Америка требует внести залог за иммиграцию моих родителей из Германии.  Вы слышите? – он поднял взгляд на миссис Фани, –  Гарантия, что они  не станут обузой для общества.

– Да, обуза, обуза… – вздохнула миссис Фани, – ох, как это непросто… надо смолоду думать…вот я и Дэйвиду говорю: женись,  мне уж внуков понянчить охота…

Миссис Фани подула на обожженные пальцы и добавила тихо и многозначительно:

– Вам уж тоже жениться пора … – забрала чашки со стола и сложила их в раковину.

– …а всё почему? – миссис Фани намылила чашку. – Ветер у вас у всех в голове, не думаете о будущем… А знаете, – она обернулась, – есть тут семья…

– Им нужен учитель музыки для детей?

– Да нет, на что им учитель…  и у них дочка – такая милая девушка, но Вы пока  - тсс - ничего не говорите…

 

Дитрих поднялся:

– Я буду вам весьма признателен…

– …может, и дочки-то у них нет никакой… А Вы заходите к нам еще, жаль только, что вы Дэйвида и мужа не дождались…

 

   Дитрих подошёл к вешалке, и его пальто, как будто дожидаясь этого момента, покорно скользнув по спинам более удачливых своих соседей, упало к ногам владельца.

– А, ну, петельку пришить, – сказала миссис Фани, –  это минутное дело… иголку мне… – и скрылась в одной из комнат.

Дитрих смотрел вниз:

– Это дурной знак… – подумал он, – ни разу ничего не рвалось…, ни разу… ни разу.

 

    Открылась входная дверь и в квартиру, разгорячённый после быстрой ходьбы, зашёл мистер Фрумкин.

– А, Дитрих!

– Мистер Фрумкин, я хотел бы  с Вами… несколько минут Вашего времени…

– Дитрих приходил играть со мной! – встрял Джонни.

– А я, уж извините, просто зверски устал, – он похлопал Дитриха по плечу и добавил, проходя в комнату, – Вы приходите как-нибудь, посидим…

– Приходите послезавтра в девять, – вцепился в Дитриха Джонни, – будет Дэйвид, я, вы и мой приятель. Вчетвером играть куда лучше!

 

      Дитрих шагал к себе, хотя можно лишь условно назвать снимаемую им дешевую угловую меблированную комнату «к себе».

       Ветер подхватил его, набился в попутчики…

Ветру, как известно, не требуется ни виза, ни гринкарт, он не обязан вносить залог, гарантирующий обществу, что он не будет ему обузой… И поскольку, ветер не был скован ни иммигрантским залогом, ни хорошим воспитанием, то вел себя вызывающе: хватал американцев за лацканы пиджаков и хорошенько встряхивал, а когда те, возмущенные его манерами, плотнее запахивались и сильнее нахлобучивали шляпы на головы, всем видом показывая, что не собираются иметь с ним ничего общего, тогда он, как капризное дитя, валился на землю и начинал крутить окурки и прочую мусорную чепуху…

 

     Перешагивая через брошенные в коридоре велосипеды и старые чемоданы, Дитрих пробрался в свою комнату и рухнул на кровать, и постепенно, постепенно у него начал созревать план…

 Главное, что? Не попасться на глаза иммиграционным службам… да нет же, идиотская затея… а подкупить … шторм… перехватить их, уйти… высадиться… он знает одно место…

 

…Отец успел спуститься до того, как подгоняемая волной лодка была отброшена от корабля:

– …мама не может!.. Дитрих! Быстрее!

– Мы обязаны! – кричал Дитрих, – Слышишь? Отойти от лайнера! Сейчас нас перевернет! Мы теряем равнове…

 Отец отшвырнул его и попытался грести к лайнеру. Ему удалось приблизиться и ухватиться за канат, на котором, коченея на холодном ветру, из последних сил держалась жена:

– Прыгай, Ребекка! – он протягивал к ней руки. – Прыгай! Мы поймаем тебя!..

– Мы перевернемся!.. Нет!..

Это были их последние секунды перед тем, как лодка перевернулась… он попытался ухватиться за борта и …

 

…Кровать швыряло из стороны в сторону, Дитрих провёл ладонью по лицу, приподнялся…

Где спички… во внутреннем… он вздрогнул, кровь застучала у него в висках…, раздался звук разрываемой ткани, и он, как слепой, шарил по кровати, находя банкноты, что высыпались из разорванного кармана пальто… Так это миссис Фани вложила... и отголосок маминого голоса  -  Дитрих, милый, какой это тон...

 

…Скрипя и повизгивая, неслись в чёрное небо звуки огромного города – наяривание трубы негритянского аркестрика, смех и рыдания, звон монет о прилавок, хрип и проклятия подворотен, и, –   перехватывая их на самой верхней ноте, из угловой меблированной комнаты – отзвук легчайшего хрустального звона...

 

 

 

 

Значит, пицца.

 Горячая.

 С бугров и возвышенностей сбегают ручейки расплавленного сыра, а открывшиеся прогалины закрыты  дольками помидоров и нарезанными оливками.

 Итак, по порядку.

Мистер Дэйвид Прайс передал жене Дэби бразды правления раздачи пиццы детям, откинулся на спинку стула и окинул посетителей кошерной пиццерии: подростков, атаковавших прилавок, молодоженов, обсуждающих планы на ближайшее будущее, и, сидящего за соседним с ними столиком пожилого мужчину, который, заметив взгляд м-ра Прайса, живенько подсел к ним.

 Дэйвид Прайс мало чем напоминал обитателей прерий, но в этот момент он, как страус, хотел было зарыться в п… нет, не в песок – в пиццу, как в высшей степени деликатное похлопывание по плечу заставило его обернуться.

 

 –  Прошу прощение за беспокойство, вы с семьей часто посещаете эту пиццерию? –  спросил пожилой мужчина.

 –  Не так уж часто, скорее изредка, –  доброжелательно отозвался

м-р Дэйвид, –  время от времени мы приходим сюда на Мелаве Малка.

 –  Славно, славно, –  отозвался старик, –  А меня, между прочим, зовут Эрвин Друкман, да-да, очень приятно.

 Мужчины обменялись рукопожатием, и м-р Друкман продолжил тоном старого знакомого:

 –  А я вот наблюдал за вашими детьми, и должен признаться, у вас исключительно хорошо воспитанные дети!

Сердце Дэйвида Прайса растаяло, Дэби покраснела, дети засмущались.

Дэйвид  поблагодарил милого старикана, поболтал с ним пару  минут, затем, пожелав тому доброй недели, придвинул, наконец, к себе свою порцию.

 

Легкое похлопывание по плечу:

 –  А Вы в курсе: кто открыл в нашем городе первую кошерную пиццерию? Не знаете? А я догадывался, что Вы не знаете! Послушайте!

Дэйвид закончил говорить благословение, поспешно проглотил кусочек пиццы и постарался изобразить внимание:

 –  Да-да…

 –  Так вот, первую кошерную пиццерию в нашем городе открыли выходцы из Восточной Европы. Но они скоро прогорели: те, кто в те годы – начала века – интересовался кашрутом, не могли позволить себе поход в пиццерию, а те, кто могли позволить, кашрутом, соответственно, увы, не интересовались… Я вижу Вы расстроились, не стоит, право, сейчас дело обстоит иначе. Видите, сколько посетителей? Людей интересует общение…

 –  Пицца их тоже, пожалуй, интересует…

 –  В какой-то мере, согласен. А  знаете ли Вы, когда приехали в Америку первые евреи? А! Первые евреи приехали сюда с Колумбом.

«Зря они это сделали», –  вздохнул кто-то внутри м-ра Дэйвида.

М-р Друкман между тем развивал свою мысль и приводил аргументы в пользу того, что сам Колумб тоже был подпольный еврей. Дэйвид попытался увернуться от доказательств, убеждая, что он и так – на слово  –  верит, но не тут-то было…

 –  Как Вы объясните тот факт, что в сохранившихся записях в судовом журнале Колумб старательно начинал каждую страницу с таинственных букв, которые можно расшифровать, как с Б-жьей помощью, как это делают евреи?

 –  Да ну…

 –  Да-да! Ну, может, память изменяет мне, не в судовых журналах, а в письмах, но от этого дело не меняется! Он – загадочная личность, и все это, не забывайте, в те годы, когда  в Испании свирепствовал Торквемада! – м-р Друкман с победоносным видом откинулся на спинку стула.

 

М-р Дэйвид понял, что это  –   антракт. Не тут-то было…

 

Похлопывание по плечу и…

 –  А слышали ли Вы?..

 

М-р Дэйвид по характеру нетерпеливый и вспыльчивый, говорил он себе: «Ну что такого, всего лишь пицца…, а тут человек, сотворенный по Образу и Подобию…».

М-р Друкман продолжал лекцию, семейство м-ра Прайса уже успело съесть свои порции, а сам он потерял к пицце всякий интерес.

Когда -то задорные ручейки сыра образовали в долинах скопления застывшей лавы, а оливковые рощицы пожухли и облетели…

–  А Вы в курсе, что я каждый день звоню раби Шмуэлю Каменецкому? – прервав нить своих рассуждений, поинтересовался м-р Друкман, –  Да-да, вот Вы спросите у него.

 

И что?

 

М-р Прайс таки спросил. Интересно ему было выяснить, как такой занятый человек как раби Шмуэль, выдерживает – как бы это сказать -  напор общительности м-ра Друкмана …

 –  Да, –  кивнул раби Шмуэль, –  он, действительно, каждый день звонит. По нескольку раз.

 

...С  бугров и возвышенностей сбегали ручейки расплавленного сыра… –  это не совсем точно.  Пицца массового изготовления всегда прямая, как линейка.