Whatsapp
и
Telegram
!
Статьи Аудио Видео Фото Блоги Магазин
English עברית Deutsch
«Я куда больше боюсь своих добрых дел, приносящих мне удовольствие, чем злых, которые внушают мне отвращение»Раби Нохум из Чернобыля

Старый фельетон

Отложить Отложено

А вот еще были у меня в молодости фельетоны.

Только что нашел один из самых редких. Ни разу не выходил в свет в правильном, неискаженном виде. Помню, в газете его (кажется, во "Времени" эпохи премьера Шамира) урезали и искромсали безжалостно – но не потому, что цензоры лютовали, а потому что тамошний лит. редактор отмечал свой день рождения.

Тема фельетона очень простая. Тут даже две темы. Первая: заезженность фразы "дорога к храму". Люди понимают под ней нечто святое и возвышенное. При этом ведут себя по самой упрощенной поведенческой модели, не догадываясь, что настоящий храм у них расположен в душе, в семье, в общении с окружением. У одних храм светел и высок, у других наглухо забит пылью и порос подвальным мохом, хотя не нам их осуждать.

Тут нелишне вспомнить, что святость по-еврейски – это возвышение обычного, будничного. Поэтому дорога к храму – дорога к себе, к тому, каким ты должен быть, в согласии с замыслом небес. Ничего так сформулировал?

А вторая тема такая. Ой, даже трудно сформулировать.

Многие, надеюсь, слышали, что существует в природе (спаси и огради) психическое расстройство, которое называется "иерусалимским синдромом". Это когда по какой-то причине человек, добравшись до Иерусалима, начинает представлять себя в роли Магомета, Христа или Моисея (не в их компании будь упомянут).

Пардон, только что перечитал, оказывается, есть и третья тема. Ныне не актуальная. А тогда весьма реальная и злободневная. Поясняю: вдруг в те времена выяснилось, что многие люди, воспользовавшиеся законом о возвращении, приехали в Израиль, сочинив себе еврейское происхождение. Я их не порицаю, но согласитесь, забавно.))

Итак, обо всем этом мой фельетон. Можете не читать, чистая кунсткамера. Называется он:

 

 

Дорога к храму, или По дороге к прачечной Кацнельсона

 

 

                               Эпиграф

                     – Доработай, – сказал главный редактор. – И смотри, не задевай чужих религиозных

                     чувств.

                     – А им мои можно?

                     – Им можно. Они атеисты.

Он был одним из тех, кого местная русско-"языческая" пресса прозвала людьми стопроцентной нравственности. Во мне самом только тридцать шесть, поэтому я поспешил к Мусорным воротам Старого города, чтобы взять у него интервью.

Он въезжал на сером ослике, облаченный в хитон фирмы "Пума". По форме хитон вполне смахивал на лапсердак, но был прозрачен и беловат, хотя и грязен. Что касается лица моего интервьюера, то его обрамляли густые пейсы, которые росли во все стороны на африканский манер в виде туго закрученных пружинок, везде, кроме висков. Виски были тщательно выбриты.

– Где дорога к Храму? – спросил он меня, демонстрируя привозную интеллигентность.

– Прямо по улице Иеуды Алеви, – принялся я объяснять по-иерусалимски подробно. – Доберетесь до прачечной Кацнельсона, свернете налево, затем метров сто до фалафельной Шломо Зархи, оттуда рукой подать. Впрочем, не знаю, пройдет ли ваш осел за поворотом у детсада, очень узкая улица. Да и Храма давно нет, враги спалили.

– Тогда зачем эта дорога?– вопросил он с печалью в голосе.

– Как зачем? Чтобы добраться до прачечной Кацнельсона и фалафельной Шломо Зархи!

– Ну и нация, – картинно закатив глаза, пропел он. – Истинно говорю, за две тысячи лет вы совсем не изменились.

После чего ударил голыми пятками своего осла и двинулся в сторону прачечной Кацнельсона.

"Почему надо меняться за две тысячи лет? И срок-то небольшой", – удивился я про себя, но поспешил вдогонку.

– Извините, не могли бы вы сказать два слова о своих планах?

– Планы как планы, – оживился он. – Благовещение во всех газетах. Сначала Беэр-Шева, "Нагорная проповедь в диапозитивах". На следующий день Тель-Авив, "Синерама", "Исцеление бесноватых с Дизенгофа". Затем там же, но уже в "Книжной лавке" у Шемы Принц, "Воспоминания о Булгакове". Я в тандеме с Понтием, хотя он, вообще-то, независимые гастроли дает – по хиромантии, о пользе рукоомовения. Далее Ершалаим...

– Йерушалайим, если по-еврейски, – автоматически поправил я. Но он смерил меня таким презрительным взглядом, что я счел нужным не настаивать. Не хочет по-еврейски – не надо.

– Ершалаим, – продолжил он, – "Культурный центр выходцев", "Беседа за круглым столом о кознях фарисеев". После беседы – на бис – диспут с фарисеем Антоном Носиком, если тот не струсит, на тему: "Что хуже – плохие евреи или хорошие выкресты?" По контракту навязали... Прелюбопытная программа?

– Весьма, – ответил я, не успевая записывать. – Не хуже чем у Рязанова-Хазанова.

– Дальше прелюбопытней. Ашдод, "Изгнание кабланов из синагоги". После изгнания – лотерея. Для олим скидки. Первый приз – семейная обедня в институте здоровья, дискретность гарантирована. И наконец, Нетания, ресторан "Московские корчи", "Рок-металл в крестных муках". С полуночи до утра. Не перепутай, потому что с утра до полуночи – Иосиф Кобзон и бразильское трио. Приходи, не пожалеешь. Как говорится, названных много, да мало переизбранных.

– А после израильских гастролей – домой? – несколько опрометчиво спросил я – и снова прикусил язык. Откуда у человека стопроцентной нравственности – дом? Конечно, он должен быть выше этого.

– Я выше этого,– ответил мой собеседник с осла. – Хотя признаюсь, мои пути иногда неисповедимы даже мне. Скорее всего, займусь неконвенциональным лечением нищих духом. При помощи патентованного средства "ям-бам-бам" на палочке. Скажи мне, мытарь, сын мытаря, у вас нищие духом обретаются? Или вы по-прежнему пребываете в гордыне?

– По-прежнему обретаем, – невнятно пробормотал я. (Если честно, понятия не имею, кто такие нищие духом. Чего-чего, а в нашем народе, не сглазить бы, духа всегда полно. Как и немытых мытарей на рынке.) Вслух же спросил:

– Если я вас правильно понял, вы намерены остаться с нами?

– А шо такое?! – воскликнул он с неожиданной причерноморской интонацией, так что вышло чуть громче чем следует. – А вдруг я тут родился! А если у меня в этих краях мама-сабра непорочностью промышляла по массажным! А если я тут кресты сам вот этими руками по улицам напоказ таскал, за три шекеля крест... Кстати, о крестах. Ох, не любите вы их. – И он погрозил мне указательным пальцем.

Я покаянно опустил голову. Что правда, то правда – не любим. Из вредности. У нас даже дети на уроках арифметики плюс без нижней черточки пишут. Мы бы и минус отменили, да мешает национальная страсть к отрицанию всего и вся. Впрочем, без нижней палочки плюс теперь пишут во всем цивилизованном мире, но кому это интересно?

Заодно у нас не принято скрещивать ноги, когда сидишь, и руки, когда стоишь.

Что еще? Если падает снег, то обязательно шестиугольной формы. Хотя снег все же редок...

Впрочем, ничего этого я не сказал. Но какой-то заложенный в генах червяк раздора продолжал поедать меня изнутри. И я, как бы обмолвившись, произнес почти шепотом:

– Если не ошибаюсь, Израиль принимает только евреев, членов их семей и перешедших в еврейство. Однако не принимает тех, кто отошел в другую веру. Таков закон о возвращении. Разве не так?

Лучше мне этого было не говорить. Как он взорвался! В какой-то момент его ослик от страха встал на дыбы. Да так и простоял на этих дыбах до конца отповеди, опершись на хвост и уставившись помраченным взглядом в синее небо. Чистый Фальконе на Сенатской, только в звуковом варианте.

– Кто отошел от веры? Я отошел? Я зачал! Что касается моих содельников, то они по документам все как один евреи, хотя и гойского исповедания. И ничто еврейское им не чуждо. Особенно ваша корзина абсорбции!

Ослик издал трубный звук. Вокруг собралась толпа. Учитель продолжил:

– Пока ты, игемон, в безнравственном отказе сидел, они с экскурсиями по папертям ездили, приобщались. Но ныне все паперти на ваучеры приватизированы – и где им теперь святым духом кормиться, где?

В этом месте ослик чуть-чуть качнулся, в толпе вскрикнули, но живая пирамида устояла. Голос проповедника гремел и лился полноводной рекой:

– Это еще чудо, заблудший, что не только у тебя бабушка – урожденная Циля Марковна. На Цилю Марковну не может быть ни монополии, ни ваучеров! Вот они и едут, кто с бабушкой, кто без, на свою дважды историческую. А что без креста наружу, так теперь новое правило: "Будь православным дома, а евреем на улице".

Тут ослик задергал в воздухе ногами – как бы в знак согласия. Очень смышленое животное, только с равновесием у него плохо. А голос продолжал греметь, пугая ангелов на небе и ворон.

– Сердце их алчет одного – святости и спасения. Плюс ваша корзина. Не сметь мешать!

Ослик стал заваливаться набок. В толпе закричали женщины. Он еще успел прохрипеть:

– Ишь ты, закон о возвращении... Корзину пожалел, хри-сто-про-давец...

Я зажмурился. Но пирамида не обрушилась, а только тяжело опустилась передними копытами на иерусалимскую мостовую. Так что по земле гул пошел. И уже через минуту, как ни в чем ни бывало гость нашего города продолжил свой путь в направлении к Кацнельсону. Наверное, хитон сдать в чистку.

Зрители разошлись, ярко сияло извечное солнце Иудеи. Я печально смотрел вслед удаляющемуся гастролеру, другу мытарей и фарисеев. Сзади, под хвостом у ослика, мерно болталась табличка прокатной фирмы: "Циткевич и сыновья. Прокат осликов".

Мы ему и осликов в прокат сдадим, и хитон почистим. Лишь бы без крика, без скандала.

Октябрь, 1992, Иерусалим

Теги: Фельетон