Статьи Аудио Видео Фото Блоги Магазин
English עברית Deutsch
«Непохож тот, кто изучал раздел Торы 100 раз, на того, кто изучил его 101 раз.»Вавилонский Талмуд, трактат «Хагига»

Марка человека, или ребенок как стихийное бедствие

Отложить Отложено

Осел ревел так, что наш тихо-тихо дрейфующий в зелени район поперхнулся. Осел щедро разевал пасть, и из нее широким потоком лились неслыханные ранее в этих краях звуки. Осла я нашел ниже, у самого моря, там его привязал к столбу какой-то бедуин, который не знал на свою беду, что позже там окажусь я. Осла я отвязал и привел домой. Я думал, мама обрадуется. То есть не думал, я точно знал и хотел, чтобы он жил в моей комнате. После того, как папа погиб, мама предлагала мне завести собаку, но собаку я не хотел, сам не знаю почему, а вот этот осел мне понравился. Я был вообще непредсказуемым ребенком. Непредсказуемым — это так себе… это не то слово… Я всегда был — как снег на голову, как буря, как ураган, как стихийное бедствие. Да, вот это точно — стихийное бедствие.

Мама открыла дверь мне и ослику, и я сказал… Я ничего еще не сказал, как осел решил сделать шаг вперед, как мама ахнула, отпрянула и со всей силы захлопнула дверь. Она ее так сильно захлопнула, несмотря на сдерживающую пружину (это еще папа от меня установил, когда был жив), что осел испугался в первый момент, но потом открыл пасть и как начал орать низким трубным голосом, широко показывая зубы. Меня заинтересовали его зубы. Я рассматривал и сравнивал с тем, что видел когда-то у себя во рту. Зубы у осла были грязные и глотка огромная и красная. И орал он прекрасно. И главное — громко, убийственно громко, и мне это в нем очень нравилось.

Ситуацию спас сосед. Он как-то сумел успокоить осла и увел его, упирающегося, за калитку. Боюсь, что на это были истрачены конфеты, предназначавшиеся для меня. Ну… или почти для меня.

А что осел! Это была еще не самая худшая моя проделка. После того, как погиб папа… После того, как папа погиб, я очень злился на него. Он попал в аварию. Я считал, что только те, кто не умеет водить, попадают в аварии. А папа был спец. Он был ас! Он должен был уцелеть! Вырулить! Сделать кульбит и приземлиться на все четыре колеса! Почему он позволил кому-то другому проехать, а себе — нет? Но… Он погиб, и задать свои вопросы мне было некому. Кроме того, пока он был жив, я пользовался большим уважением среди мальчишек. Еще бы, отец — водитель трейлера, такого мощного грузовика. Он иногда разрешал мальчишкам, моим друзьям, залезать по этим колесам, выше нашего роста, — наверх в кабину. Какой оттуда вид открывался на тех, кто внизу, на асфальте! А руль! Можно было подержаться за руль и сделать зверское лицо. Стоило быть моим другом. Папа был — Королем дорог. Потом он пропал, исчез. Об этом поговорили и забыли, мальчишки забыли, у них память короткая. «Ну и что, что герой, у каждого из них отец — герой и еще не туда ездил, к тому же твой вообще попал в аварию»… Так что был человек — и вдруг пустота. И за это я тоже злился на него. С меня сошло сияние исключительности, остались одни проделки и полная неуспеваемость по всем предметам.

…Из того вечера я помню слепящие глаза мигалок, оцепленную улицу, какие-то женщины держат маму за плечи. Потом меня отвели в незнакомую квартиру, предлагали ужин, но я не мог ни есть, ни сидеть, ни спать. Стоял, как уличный фонарь. В той квартире было холодно, и она вся состояла из серых и черных покрывал. Так мне запомнилось тогда. Потом я еще раз был в той квартире, нас пригласили туда в гости вместе с мамой через несколько месяцев после того вечера, и я думал, что это другой дом, там все так поменялось: было тепло, и были желтые диваны и оранжевые шторы, и какие то подушки с бахромой. но в тот вечер мне казалось, что всё покрыли черные покрывала. Я тогда спросил у них: «А где ваши покрывала?», но они не поняли, о чем я спрашиваю. Вот и тот вечер, когда были мигалки и все такое, я так и называл «тот вечер», и потом тоже: «В тот год, когда случился тот вечер». Мама пыталась меня поправить, люди так не понимают, говорила она, но я был упрямый, и она не стала меня переубеждать говорить по-другому. Тем более, что других проблем хватало.

…Кто-то перебегал дорогу перед папиным трейлером, так и неизвестно, кто это был, просто перебежал и скрылся, а для меня на этом все закончилось. Закончилось детство, к которому я привык, и началось что-то другое, к чему я так и не привык. Началось другое детство или другое что-то, которое продолжается, в общем, и до сих пор. Хотя я сегодня другой человек, не тот потерявший папу мальчик, а успешный, и хорошая работа, и все такое, но иногда по утрам, до того, как проснулся, меня охватывает то знакомое промозглое чувство, что у тебя что-то забрали и это уже не вернуть. «Вернуть» или «не вернуть» — это относится к чему-то, что существует, а тут просто был один мир — и стал другим, и все стало другим, и я стал другим. Потому что я принадлежал тому миру, где был папа, и, когда того мира не стало, меня тоже не стало, только этого никто не заметил.

Да, кто-то перебегал дорогу, и папа который вел тяжелый грузовик, мог — чтобы не врезаться в того человека — повернуть направо, но там был автобус, или налево — но это был подъем на мост и край шоссе обрывался резко вниз. И он повернул налево. Я потом, став старше, долго размышлял над этим: почему он повернул налево и погиб? Ведь этому не учат, не спрашивают на экзаменах или контрольных в школе. У него была секунда или две, или, может, и этого не было, и он повернул туда, куда считал единственно возможным. Этому можно научить или с этим рождаются? И если с этим рождаются, где оно находится? До того времени, когда человек принимает главное в его жизни решение? Где оно? Где оно хранится? Я потом много читал об авариях, но там больше материала о тех, кто сбил спьяну или по невнимательности, и они говорят «я не заметил» или «я не успел». Про тех, кто успел так, как мой папа, — про них меньше материала. Просто такие реже потом могут рассказывать. Или, максимум, они говорят (если им удалось выжить): «Я просто так сделал, и все». И это «и все» — оно меня сводило с ума. Я не мог понять, где оно находится в человеке и почему этого снаружи не видно. Вот идет тот, кто мог бы сбить, и тот, кто повернет туда, где обрывается шоссе, и этого снаружи по этим двум людям — не видно! Не видно! Эта мысль не давала мне покоя.

Как я выжил и стал тем, кем стал? У меня бизнес, хорошее дело. Я привык мыслить быстро и не как все, и это как раз то, что нужно в нашем деле. Правда, кабинетные разговоры, заседания не люблю. Я их просто не выдерживаю. Все решаю быстро, на ходу, рублю одним махом. Не все это понимают, и еще меньше людей могут так работать. Но у меня есть четверо, которые могут, которые уже привыкли, и больше мне не надо. Подозреваю, что и они не были усердными учениками в детстве, но не спрашиваю, может, они не захотят признаваться. Потому что у них не было такой мамы, как моя. У меня была.

Как ей это удавалось? Тогда я про это не думал. Муж погиб, сын бездельничает, не учится и изводит всех дикими выходками. Учителя ругают, директор предупреждает в сотый и в последний раз, а она находит слова утешения для десятилетнего мальчишки, который потерял отца.

Учился я плохо. Хуже некуда. То есть, строго говоря, вообще не учился. Я изучал коридор, я с ним был знаком значительно лучше, чем с классом по ту сторону двери. Сколько раз было, что, слоняясь вдоль и поперек этажа, я думал: «И сегодня ни одного урока до конца — внутри. Все — снаружи!» Досаду и отчаяние не передать словами. И их я вычерпывал из себя большими черпаками новых выходок.

Читать я не любил, долго сидеть на одном месте не умел и думал только после того, как уже сделал… и то не всегда. Несколько раз мне удавалось свернуть голову пожарному крану района — мне было интересно, что произойдет. И хлынула вода, и затопила улицу. Сколько раз у нас в доме вырубалось электричество? — Не сосчитать. И сколько раз я только по счастливой случайности не спалил дом и всю улицу? Примерно столько же.

На следующий день после истории с ослом (мама довольно быстро отошла), она вынула из кошелька деньги, протянула мне и сказала:

— Вот тебе двадцать шекелей, дуй в магазин, он скоро закрывается, купи пакет молока, банку тунца, пластырь.

— Я вчера покупал, — напомнил я. — Он еще не закончился.

— Скоро закончится, — со знанием дела заключила мама. — И сахар. Сахар точно кончился и мне чай не с чем пить.

Снова она в зеленой кофте с висячими карманами, и это значит — у нее с утра плохое настроение.

— Опять не спала? — спрашиваю я со знанием дела.

— Беги, давай. Не спала, — она поежилась и обхватила себя руками. — В пять выпила две таблетки и провалилась.

— Так пей их в два. Или в час. Чего ждать? Одно молоко?

Когда я вышел из магазина, уже стемнело. Пахло асфальтом и лужами с бензиновыми разводами. Я шел быстро, но рев мотора трейлера услышал издалека. Когда-то папа учил меня по звуку мотора отгадывать, какая едет машина, он даже марку угадывал. Мне жаль, что он не учил меня этому сейчас, сейчас-то бы я точно запомнил, но теперь я пытаюсь угадать это сам, а потом смотрю, какая машина выезжает. Иногда угадываю, правда, редко, но в последнее время чуть-чуть чаще. «Это трейлер! — сказал я себе и зажмурил глаза, чтобы не подглядывать. — Но какой именно?» И я открыл глаза. Его еще не было видно, но я знал по реву мотора, что он приближается на большой скорости. И еще услышал топот ног, и двое мелких, поравнявшись со мной, разом перепрыгнули лужу, и тот, что младше крикнул: «Я первый добегу!»

…Потом все кричали, что я нарочно дал им подножку, да так, что они в кровь разбили лицо. Но я не давал им подножку, я их просто свалил на землю. Налетел на них, они упали, я на них. Мне показалось, что что-то как будто хрустнуло. Один сразу заорал, поднял голову, у него вся щека в крови, даже глаз залит. Потом ему зашивали щеку или ухо, так он ободрался об асфальт. А второй, которого я придавил, — он как-то затих, и я испугался. Они года на три младше меня, или на четыре. Я его за куртку подергал: «Эй! Э-э-эй, ты!» И тут нас заметили, кажется, кто-то из окна видел, как я на них налетел и свалил их с ног. И с другой стороны тоже уже кто-то бежал. Все просто с ума посходили, какой я злой и на всех злость вымещаю. Их мамаша орала, что меня надо в интернат поместить для особо опасных детей. Про пластырь я забыл, а пакет с сахаром упал в лужу, и я смотрел, как он набухает в воде. Это было не очень заметно, но я знал, что он уже весь пропитался.

Они приволокли меня к нам домой, все в нашем районе знают, где моя квартира. У нас такой звонок особенный, он болтается на одном проводке, но, наверное, все знают нашу квартиру не только из-за интересного звонка. И в тот раз все, кто меня притащил, так звонили и стучали, что мама открыла дверь уже белая от ужаса.

— Вы бы только видели, что он наделал! Он им лица разбил. У одного точно перелом руки! Вы знаете, кого вы воспитываете? Он тех детей чуть калеками не оставил!

— Мам, — сказал я, не обращая ни на кого внимания. — Просто они не видели тот трейлер, а я видел.

У мамы было такое странное застывшее лицо, но она молчала, когда они все страшно кричали на нее и на меня.

— Я знаю, — медленно проговорила мама, она это только мне сказала, а не им.

— И я не принес тебе сахар и пластырь, — я снова сказал это только маме, не им, да они бы и не поняли.

— Я знаю, — повторила мама.

— Пластырь? — завопила одна из теток и схватила меня за плечо. — Тут пластырем не отделаешься!

— С чем ты будешь пить чай? — спросил я.

Мама не ответила, она отцепила меня от тетки и прижала лицом к себе.

— да еще и кофе без молока, — пробурчал я, уткнувшись в ее зеленую кофту с висячими карманами.

Кажется, мама обещала, что завтра мы пойдем и извинимся перед мальчиками и их семьями или я пойду и извинюсь, что угодно, только бы они уже ушли из нашей квартиры. Но они не уходили. Я протиснулся между ними и прошел в свою комнату. Бросился на кровать. Накрыл голову подушкой. Потом стал шарить рукой под кроватью. У папы был такой мячик резиновый с пупырышками, он уменьшался в ладони. Это полезно для кистей рук, делать упражнения, разминать — так он это называл. Я этот мячик не могу сжимать, как папа, у меня сил не хватает, но пупырышки у него очень приятные на ощупь, проводить по ним пальцем. Я нащупал его, он оказался внутри моих порванных летних сандалий, которые я уже не ношу. Наверное, я вчера ткнул его в них и даже не почувствовал — куда. Смотрю на мячик и не могу понять, как это: мячик есть, и видны даже мелкие царапины и трещинки, а папы, который этот мячик купил за несколько шекелей, — папы нет? Эта мысль, она не дает мне покоя и она на несколько размеров больше моей головы, и поэтому я не могу ее думать..

«Папа, — сказал я, катая в руке мячик и сжимая его. — Я не понял какая марка у трейлера. То есть сейчас-то я знаю, но я подсмотрел, поэтому на самом деле это не засчитывается».

Из нашей прихожей по-прежнему доносились крики. Кажется, кто-то сказал, но, может, я точно не расслышал, что меня надо послать в интернат. Я с силой надавил на пупырышки.

«И еще, кажется, понял какой я марки. Такой же, как и ты, так я думаю. Это такая марка… То есть, в смысле, это люди такой марки, по которым снаружи не видно».

Теги: Рассказ, семья, Между людьми