Статьи Аудио Видео Фото Блоги Магазин
English עברית Deutsch
«Нет более цельного сердца, чем разбитое сердце»Рабби Менделе из Коцка
Автобиографическая книга еврейского подростка из Польши. Издательство Швут Ами

На другое утро меня похвалили перед всем классом за то, что, следуя уставу, я не покинул пост. За примерную службу я получил выходной день. Однако это не означало, что мне можно уйти в город: польским курсантам не разрешали общаться с местными жителями. Просто я имел возможность остаться в казарме. Меня это очень устраивало: я давно хотел написать письмо своей кузине в Иерусалим. Она была единственной родственницей, с которой я мог переписываться, — все остальные находились на оккупированной территории. Но, зная, с какой подозрительностью советские относятся к переписке с заграницей, я долго подавлял в себе желание написать ей, боясь навлечь на себя беду. Ведь даже мой кузен Залман, инвалид войны, давая мне адрес своей сестры, которая жила в Мельбурне, говорил, что сам не решается написать ей, опасаясь потерять работу.

Но теперь приближался день выпуска, и я знал, что скоро стану офицером-танкистом и поеду на фронт, а кто знает, что там со мною будет? Я чувствовал непреодолимое желание сообщить хоть кому-то из моих близких, что жив и еду в армию. И если я, упаси Б-г, не вернусь, они хотя бы сообщат моим родителям, что я погиб на фронте, сражаясь с немцами!

Но как я отправлю свое письмо? Военной почтой? Об этом не могло быть и речи, только гражданской! А где я найду человека, который согласится отправить мое письмо, да еще за границу? И вдруг меня осенило: городская баня! Как это ни странно, но в военной школе не было своей бани. Может, и была, но исключительно для русских курсантов, а нам, полякам, не разрешали общаться с ними даже там. И каждую пятницу общественная баня была закрыта для горожан, чтобы в ней смогли помыться польские курсанты.

Обычно в этот день русские детишки, облепив забор, с любопытством смотрели на солдат в необычной форме, к тому же они клянчили у нас мыло, а поскольку каждый курсант получал кусок мыла на неделю, то после бани мы охотно отдавали им обмылки. Я решил попросить кого-нибудь из ребятишек отправить мое письмо, а в награду дать целый кусок мыла!

Следующая проблема, с которой я столкнулся, — на каком языке писать? Цензуру проходила вся корреспонденция без исключения, и, чтобы ускорить работу, на конверте полагалось указать, на каком языке написано письмо. По-русски я писать не мог, так как мои кузины в Иерусалиме и Мельбурне не знали русского. Писать на польском было очень рискованно — сразу станет ясно, что писал польский курсант, и меня можно будет легко вычислить.

В конце концов я решил писать на идиш. «Рязань — большой город, — думал я. — Наверняка среди цензоров есть евреи, которые смогут прочитать мое письмо». А хитрость моя заключалась в том, что на конверте не будет обратного адреса, так что письмо мое либо дойдет по назначению, либо осядет в корзине цензора, как неподписанное. В любом случае мне ничего не угрожало. В первую очередь я решил написать своей кузине в Мельбурн и сообщить, что ее брат Залман жив и живет на Урале.

В следующую пятницу, когда нас привели в баню, я взял кусок мыла и пробрался к забору. Немного поодаль от галдящих детей стояла невысокая девочка. Я заговорил с ней, спросил, комсомолка ли она. К счастью, оказалось, что нет. Тогда я попросил ее купить мне марок на рубль, дал деньги, и уже через несколько минут она вернулась с марками. Я не знал, сколько стоит отправить письмо в Австралию, и наклеил на конверт все марки. Пообещав девчушке целый кусок мыла, я попросил ее опустить мое письмо в почтовый ящик. Она очень обрадовалась и, положив мыло в кармашек, тут же пошла отправлять письмо.

Спустя два дня офицер безопасности читал нам лекцию об обязанности офицера строго следить за лояльностью под­чиненных. Он говорил: «Самое важное, за чем необходимо следить, — это почта. Если человек получил письмо и фамилия отправителя не такая, как у получателя, и адрес отправителя — это не адрес прямых родственников получателя, можно предположить, что обратный адрес ложный и содержание письма вызывает подозрения».

Затем лектор продолжал: «А если обратного адреса вовсе нет, то письмо следует проверить немедленно! Конечно, бывает, что кто-то просто забыл написать обратный адрес, но, скорее всего, его не написали умышленно. В таком письме вашего подчиненного могут склонять к предательству, дезертирству и шпионажу!» А в заключение лектор добавил: «Даже гражданским цензорам дано указание уничтожать письма без обратного адреса!» Я понял, что хитрость моя не удалась: письмо нельзя поставить мне в вину, но оно никогда не дойдет до Австралии!

Итак, я решил написать еще одно письмо, на этот раз своей кузине в Иерусалим. Я снова писал на идиш, поскольку иврит был запрещенным языком в Советском Союзе. Я рискнул указать на конверте свое имя и военный адрес, а письмо наполнил высокопарной хвалой Сталину и славной Красной Армии! Кузина, без сомнения, поймет, что все это написано, чтобы усыпить бдительность цензоров.

Начал свое письмо я так: «Дорогая кузина! Мне выпала высокая честь служить под руководством Верховного глав­нокомандующего, великого военного гения человечества, маршала Сталина! Скоро я стану офицером-танкистом в польской армии генерала Берлинга и буду удостоен чести бороться с немецкими гадами в рядах славной Красной Армии! Вместе с героической Красной Армией я освобожу свой родной город и нашу семью!» Мне казалось, что такое письмо пройдет цензуру без помех.

Та же девчушка отправила и это мое письмо. Следующие несколько дней я очень волновался, но прошла неделя, ничего не случилось, я отчасти успокоился и уже благодарил Б-га, что скоро одна из моих кузин узнает обо мне. Но как я ошибался! Им потребовалось десять дней, но они нашли меня!

В Советской России самое страшное — это ночной стук в дверь. НКВД, проклятая тайная полиция, обычно забирает свою жертву ночью. И вот, когда среди ночи меня разбудил русский часовой, вооруженный винтовкой со штыком, я сразу понял, зачем он пришел. Часовой приказал мне быстро одеваться и следовать за ним. Я спросил его, куда он меня ведет, и он ответил: «В кабинет командира!»

Пока мы шли по длинным коридорам, я понял, что, скорее всего, они вычислили и мое первое письмо, в Австралию, а это означало, что я доставил много неприятностей своему бедному кузену Залману: ведь я написал его сестре, что он жив, и указал его адрес! Помоги мне, Всемогущий Б-же!

В кабинете командира за столом сидел майор в голубой форме советской разведывательной службы, справа от него — Миша, а слева — капитан Тамаров. С дрожащими коленями я доложил командиру по форме. Миша приказал мне сесть.

Майор в голубой форме, размахивая у меня перед носом листками, рявкнул: «Это ваше письмо?» Я увидел, что это письмо в Иерусалим. «Да, товарищ майор», — ответил я.

— Почему вы послали его гражданской почтой, а не военной?

— Я думал, что для письма за границу нужны марки. Вот я и отправил его обычной почтой.

— А где вы купили марки?

Я признался, что, когда мы ходили в баню, я попросил какую-то девочку отправить мое письмо, даже не подозревая, что делаю нечто запрещенное. К тому же я полностью указал на конверте свой военный адрес. Тут я заметил, что Миша облегченно вздохнул.

Майор достал какие-то бумаги из портфеля и дал прочитать одну Мише и капитану. Затем опять обратился ко мне: «А кто эти люди, которым вы писали?»

Я откровенно сказал, что мои родители находятся под немцами и я не могу им написать, а поскольку выпуск не за горами и я скоро ухожу на фронт, то мне хотелось сообщить хоть кому-то из родных, что я еще жив.

— Вы когда-нибудь были в Палестине? — неожиданно спросил майор.

— Нет, товарищ майор.

— Вы сионист?

— Нет, товарищ майор.

Вероятно, майор не был уверен, знают ли два других офицера, кто такой сионист, поэтому он объяснил: «Сио­низм — это шовинистическое движение среди евреев. Ленин и Сталин вынесли ему приговор. Сионизм отвлекает внимание еврейского рабочего класса от интернациональной борьбы пролетариата. К тому же в настоящее вре­мя сионизм стал агентом британского империализма и аме­риканской разведки». Затем он повернулся ко мне:

— А ваши родственники — сионисты?

— Я не знаю.

— Наверное, да, — настаивал он, — иначе зачем бы они эмигрировали в Палестину?

Я ответил:

— У меня там только одна кузина. Она родилась и выросла в Польше. А потом вышла замуж за молодого человека, который приехал из Палестины, и уехала туда вместе с ним.

— Как вы думаете, есть ли у нее контакты с фашистской польской армией генерала Андерса?

Этот вопрос потряс меня. Как же далеко распространялись их подозрения! Только бы им не было известно, что я однажды ездил в Гузар и сам пытался вступить в армию! Я ответил:

— Она и ее муж — евреи, а польские фашисты евреев не любят. Я уверен, что ей они тоже не нравятся.

— Могла ли она или ее муж служить в британской армии?

— Я не знаю.

Затем он спросил, опять неожиданно:

— Сколько языков вы знаете?

— Пять.

— Иврит — один из них?

— Да.

— В Палестине говорят на иврите и на английском. Почему вы не написали на одном из этих языков?

— Я не знаю английского. Я думал, что в Рязани найдется еврейский цензор, вот и написал на идиш. Я всегда разговаривал со своей кузиной на этом языке.

— Если вы не сионист, то почему изучали иврит?

— Но мне же было пять лет, когда меня начали учить!

— Курсант, вы верите в Б-га?

Этот вопрос оглушил меня. Я понял, что попался. Украдкой взглянул я на Мишу, надеясь на его помощь, но он молчал. Нужно было что-то отвечать.

— Товарищ майор, — начал я, — когда я был ребенком, почти все матери буквально кормили своих детей религией. Некоторые получали религию по чайной ложке, некоторые — по столовой, а я — ведрами.

Следующий вопрос свидетельствовал о том, что они не спускали с меня глаз:

— Почему вы не едите мяса?

Я ответил:

— Мой отец был вегетарианцем, мы дома никогда не ели мяса.

— Так вы тоже стараетесь быть вегетарианцем? — спро­сил майор, и слабая улыбка мелькнула у него на лице. У меня отлегло от сердца, когда я увидел его улыбку, и я не ответил, надеясь, что он закончил расспросы о религии.

В этот момент Миша сказал: «Товарищ майор, я внимательно прочел русский перевод письма этого курсанта. По-моему, там нет ничего предосудительного. Напротив, очень много хорошего о Советском Союзе. Давайте прочитаем несколько строк».

Он взял письмо, которое дал ему майор, и прочел: «В то время, как Англия и Америка оттягивают открытие второго фронта, Советская армия под командованием мар­шала Сталина крушит врага. Я буду счастлив, когда мне выпадет честь сражаться бок о бок с героическим народом Советского Союза. Мы скоро освободим Польшу, только подумай, я вернусь домой офицером на танке!»

Миша положил письмо и спросил майора: «Что плохого, если человек хочет написать родственникам? Писал же он раньше, когда жил в Польше! Теперь он оказался здесь, и вот пишет отсюда, что такого?»

Тут вмешался до этого молчавший капитан Тамаров: «Может быть, именно из-за плохой службы безопасности поляки и проиграли войну за три дня!»

Полковник и майор не отреагировали на его замечание, и я уже надеялся, что пытка окончена, но у майора был еще вопрос.

— А у вас есть родственники в других странах?

Я онемел. Наверное, к ним попало и мое второе письмо, в Австралию! И он, конечно, ждет, что я скажу «нет», и тогда он, торжествуя, уличит меня во лжи! Мозг мой лихорадочно работал, и, со страхом глядя на его портфель, где, вероятно, лежало мое письмо, я медленно произносил какие-то слова:

— Вы знаете, одна из самых ужасных вещей при капитализме — это безработица. В Советском Союзе нет такого понятия, а в Польше было много безработных. И молодежь уезжала кто куда — в Америку, даже в Австралию…

В этом месте Миша прервал меня:

— Уже поздно. Я не вижу в этом деле ничего серьезного. Единственное, в чем виноват этот курсант, — в том, что он не отправил свое письмо военной почтой. Я надеюсь, он учтет ошибку и сделает правильные выводы. Пред­лагаю дело закрыть.

Вероятно, мнение командира сыграло решающую роль, и майор стал собирать свои бумаги, но напоследок сказал Мише: « Я бы рекомендовал вашему курсанту больше не писать письма за границу».

Я был свободен! Но я прекрасно понимал, что освобождением обязан только Мише и репутация моя сильно пострадала.

…Генерал Пултуржицкий, отвечавший за подготовку поль­ской армии, был маленький пожилой человек. Одет он был всегда в элегантную польскую форму, но говорил толь­ко по-русски. Когда он случайно заговаривал по-польски, чувствовался сильный русский акцент. Всем было ясно, что он русский генерал, которого только благодаря фамилии перевели в польскую армию. Однако мне показалось, что у него лицо еврея.

Пултуржицкий был сторонником строгой дисциплины, и нас все время муштровали. Кроме того, он требовал, чтобы танк всегда был в идеальном состоянии.

— Танк — это ваш отец, ваша мать, ваш офицер! — говорил он. — Заботьтесь о нем, и он позаботится о вас!

Чтобы убедиться в том, что мы выполняем его требования, генерал часто проводил инспекторские смотры. Проверки Пултуржицкого были ужасны, мы целыми днями готовились к ним. Однажды, проходя мимо танка, он запачкал свою аккуратную форму. Генерал собрал весь батальон и, указывая на свой испачканный рукав, патетически произнес: «Когда вы проходите мимо своей матери, вы можете испачкать одежду?!» Кончилось тем, что все члены экипажа и офицеры были наказаны.

Генерал всегда приезжал на джипе в сопровождении адъютанта, и они вместе начинали инспекторский обход. Однажды мой танк оказался ближе всех к тому месту, где остановился генеральский джип. Я отдал честь Пултуржицкому и доложил по-польски, что мой экипаж к осмотру готов. Генерал внимательно осмотрел танк снаружи, наклонился, чтобы осмотреть изнутри, и вдруг указал на что-то своей палкой: «Это что?»

Я с ужасом увидел, что он указывает на кончики кожаных полос от моего сборника молитв, которые торчали из коробки. Сердце мое остановилось: в этой страшной спеш­ке я совсем забыл как следует спрятать свои тфилин! Если бы он приказал мне вытащить их, не представляю, чем бы это для меня кончилось. Но самое страшное, их бы непременно конфисковали, а где бы я нашел другие тфилин в этой стране? Я лишился дара речи. Генерал ждал ответа. В эту минуту, когда, казалось, все пропало, Г-сподь помог мне. И, все еще стоя по стойке «смирно», я сказал: «Это кусочки кожи, я их где-то подобрал и теперь использую для электрической изоляции». Тогда он снова взглянул на полоски и, повернувшись к своему адъютанту, сказал, что осмотр закончен. Все остальные экипажи были разочарованы: они так старались, а на их танки даже не посмотрели!

Я же погрузился в размышления. Как же так? В танке полно механизмов, приборов, снарядов, ящиков с ручными гранатами, и среди всего этого он заметил только две кожаные полоски. Ни поляк, ни русский не могли бы их заметить. Он наверняка еврей и прекрасно знает, что это такое! С тех пор я старался и близко не подходить к его кабинету в главном здании, дрожа от страха при мысли, что мои тфилин могут изъять.

За день до выпуска мне сказали, что полковник Крулевский хочет меня видеть. Я поспешил к Мише в кабинет. Он улыбнулся и сказал: «Вольно, это просто дружеский разговор. Забудь на время о дисциплине. Ты — Хаим, я — Миша, как в былые времена, в Казахстане. Помнишь?» Он жестом пригласил меня сесть и закурил. Было заметно, что он сильно нервничает. Наконец он сказал:

— Хаим, не знаю, как начать. Все мои планы в отношении тебя рухнули. И мы оба в этом виноваты: ты был неосторожен, а я недооценил намерения Тамарова отомстить тебе.

Неожиданно Миша перевел разговор:

— Ты знаешь, школе нужны новые танки, но достать их очень трудно. На фронте каждый день горят тысячи танков, восстанавливают их медленно, а отремонтированные машины в первую очередь поступают в советские тан­ковые школы. Как могут наши курсанты обучаться на старых развалинах, которые у нас есть!

И вот, наконец, Москва согласилась дать нам шесть новых танков. Нужно, чтобы кто-то поехал на завод в Нижний Тагил получить машины, погрузил их на поезд, а потом сопровождал до Рязани. Я хотел поручить это тебе.

Он замолчал. Я тоже молчал, не улавливая связи между предполагаемой поездкой в Нижний Тагил и моими отношениями с Тамаровым.

Наконец Миша с трудом выговорил:

— Ты, конечно, понимаешь, что такое поручение можно дать только офицеру. Завтра все курсанты в твоем классе получат звание. Все … кроме тебя, Хаим. Этот про­клятый Тамаров проголосовал против!

Миша не мог встретиться со мной глазами. Я был потрясен. Наконец, придя в себя, я спросил:

— Но почему? Какое он имеет право?

— Пойми, Хаим. Польская армия еще только формируется, и политрук имеет здесь колоссальную власть. Тамаров просто запретил присваивать тебе звание. Он сказал, что ты польский националист, что переписываешься с кем-то за границей, к тому же еще и верующий. Поэтому он считает, что тебе нельзя доверить командовать людьми и техникой. И генерал Пултуржицкий вынужден был согласиться с ним!

Я перебил Михаила:

— А Тамаров не сказал, что я отказался искать потерянный каблук с туфельки его жены?

— Да все понимают, что он сводит с тобой счеты! Но никто не имеет власти над политруком, кроме Сталина. Тамаров просто заставил генерала вычеркнуть твое имя из списка. Но ты не волнуйся: пойдешь на фронт сержантом, а там очень быстро получишь свою звездочку. Я напишу письмо твоему командиру и все объясню. Увидишь, на фронте никто не будет препятствовать твоему продвижению!

Ночью я долго не мог заснуть, ругая себя за глупое упрямство. Тамаров, конечно, не забыл свое унижение на выпускном вечере и воспользовался случаем, чтобы отомстить. Если бы я без лишних разговоров нашел каблук, не думая о соблюдении устава, я был бы завтра лейтенантом, как все мои товарищи. А потом поехал бы в Нижний Тагил!

Нижний Тагил? Почему название этого города вдруг встревожило меня? И тут я вспомнил: танковый завод в Нижнем Тагиле располагался как раз напротив конторы «Треста-92», откуда я дезертировал! Если бы я поехал на завод, то провел бы там несколько недель, и за это время меня непременно бы кто-нибудь опознал! Меня бы арестовали, обвинили в дезертирстве, и форма польского офицера не защитила бы меня. Куда бы я смог обратиться? В польское посольство? Оно больше не существовало, так как Советский Союз не признал польское правительство в Лондоне, а оно, в свою очередь, не признавало сформированную в Советском Союзе польскую армию!

Надо мной бы устроили показательный суд для устрашения возможных дезертиров и приговорили бы к смерти или, по меньшей мере, к двадцати пяти годам сибирских лагерей! Меня потрясло, что Тамаров, сам того не зная, спас меня от страшной участи. Это было еще одно чудо в длинном списке чудес, которые мне довелось встретить в своей жизни!

Настал выпускной вечер. Курсанты по очереди поднимались на сцену, где стоял генерал Пултуржицкий, держа в руке меч. Каждый выпускник опускался на колено, и генерал, прикасаясь мечом к плечам курсанта, говорил: «Я присваиваю вам звание лейтенанта!» После церемонии ге­нерал на корявом польском языке произнес патриотическую речь, и все мои товарищи получили первые офицерские звездочки.

Мне многие сочувствовали, считая, что это ошибка администрации, некоторые благодарили меня за помощь, но мне хотелось скорее остаться одному; я отдал счастливчикам честь и ушел прочь, чтобы скрыть слезы разочарования и обиды. В этот момент ничто не могло меня утешить, даже то, что я чудом избежал поездки в Нижний Тагил.

Всех выпускников направили в различные танковые части, а я остался в школе. К этому времени Красная Армия вела бои с немцами уже за пределами СССР. Фронт был теперь в тех же местах, что и в 1939 году, недалеко от польско-русской границы.

Наконец пришло назначение и мне. Миша сам вручил мне конверт с проездными документами, хотя обычно это делал кто-нибудь из младших офицеров.

— В конверте ты найдешь письмо твоему новому командиру. Я уверен, что ты очень быстро получишь звание! — Он крепко сжал мою руку. — До свидания, Хаим, и удачи тебе!

Расставание было тяжелым для нас обоих. В Советской России очень трудно было найти близкого человека, тем не менее, мы с Мишей доверяли друг другу с того рокового новогоднего вечера в Казахстане, когда судьба впервые свела нас. Потом мы чудом встретились в танковой школе, а теперь снова должны расставаться!

— Дай о себе знать, где бы ты ни был, — сказал Миша и крепко обнял меня. На душе у меня было очень тяжело.

…Скорый поезд был переполнен, в нем ехало на фронт целое артиллерийское подразделение. Я был единственным поляком среди них и невольно привлекал к себе внимание. От русских я узнал, что на фронте все офицеры снимают свои блестящие погоны. Эта мера предосторожности очень важна: ведь погоны отражают солнечный свет, и офицеры становятся отличной мишенью для вражеских снайперов.

Под Орлом поезд поставили на запасной путь, и нам разрешили на час выйти из поезда. Неподалеку было маленькое военное кладбище, и некоторые из нас пошли посмотреть на него. На воротах под огромной красной звездой было написано — «Герои Отечественной войны». Я медленно пошел вдоль маленьких холмиков с фанерными обелисками и вдруг на одном из них заметил надпись: «Герои Литовской дивизии». Страшная мысль поразила меня — я тоже мог быть похоронен здесь! Ведь я едва не вступил в эту дивизию, получив отказ в армии генерала Андерса в Гузаре. Подойдя ближе, я прочел имена погибших: восемь из десяти были еврейские… Я представил себе свое имя написанным здесь и впервые ощутил, насколько близка и реальна война. Глаза мои наполнились слезами, и я шепотом стал читать поминальную молитву. Когда я закончил, кто-то негромко произнес: «Амен».

Я обернулся: сзади стоял высокий полковник в русской форме. Грудь его была вся в медалях, среди них — две маленькие звездочки на голубом бархате. Это означало, что он дважды ранен в бою. Я отдал честь и замер по стойке «смирно». Он тоже приветствовал меня и, улыбнувшись, сказал на идиш:

— Я так давно не слыхал поминальной молитвы. Шалом алейхем, аид! — И, протянув мне руку, представился. — Полковник Хаим Крюгер.

Я тоже назвал себя и затем, указывая на еврейские имена, сказал, что пытался вступить добровольцем в эту дивизию.

— Да, — кивнул полковник, — эти парни сражались, как герои. Видите вдалеке холмы? Там шли бои за Орел. Мы получили приказ взять эти высотки, и мы их взяли, но какой ценой! За один только день мы потеряли 170 танков! Как раз тогда вступила в бой эта литовская дивизия.

Мы поговорили о войне и о немцах. Полковник Крюгер заметил, что раньше он очень уважал немцев, но теперь изменил свое мнение.

— Мы поняли, что немцы — хладнокровные и расчетливые убийцы: сначала они убивают всех евреев-военно­пленных без разбора, затем русских офицеров, а потом уничтожают всех остальных.

Но мы рассчитаемся с ними. Мои солдаты знают, что мне не нужны пленные. И это единственный приказ, который они выполняют с энтузиазмом. Постарайтесь и вы не попасть к немцам в руки живым!

— Я профессиональный солдат, — добавил он, — воевал с японцами, с финнами, но никогда не видел большего труса, чем пленный немец. Нужно видеть этих сверхчеловеков, когда их берут в плен: они лижут вам сапоги, как собаки, только бы спасти свою шкуру!

Мне больше не хотелось говорить с ним о немцах, и я сказал:

— Давайте лучше вернемся, пока поезд не ушел.

— Не беспокойтесь, — ответил он, — без меня они не уедут. Я командир подразделения.

Когда мы проезжали Сумы, наш поезд подвергся первому воздушному налету. Самолеты ревели в воздухе, и бомбы падали совсем близко. Поезд набрал скорость, а когда вошел в лес, остановился. Нам было приказано покинуть состав и спрятаться. Вдруг появились советские самолеты и вступили в бой с немцами, а тем временем и наши зенитки, установленные на платформах поезда, стали бить по фашистам. Спрятавшись за густыми деревьями, мы видели, что в воздухе идет настоящее сражение. Наконец два немецких самолета были сбиты, а остальные скрылись. Я подумал о самонадеянности немцев в начале войны, когда их бомбы уничтожали беззащитные города, когда они атаковали с воздуха эшелоны беженцев. Как все изменилось за несколько лет!

Путешествие продолжалось. Мы проезжали через разрушенные города с домами-скелетами, через сожженные леса, где обугленные ветви поднимались к небу, словно взывая: «Вот что человек с нами сделал! Разве мы не давали тень и укрытие людям, птицам и животным? А теперь все — пламя и черная смерть!» Гнетущая тоска охватила меня. Кладбище, еврейские имена на могилах, разрушенные города, изуродованные деревья — все это, казалось, приближало смерть. Я был в смятении. Как не хотелось умирать! Я начал сожалеть, что пошел в армию добровольцем. Почему я не остался на Урале?

Конечно, во мне говорил инстинкт самосохранения, свойственный каждому. Но было еще что-то. И избавиться от страшных мыслей я сейчас не мог. Разве может быть так, что из всей моей семьи уцелел я один? Нет, говорил я себе. Это невозможно! Не могли немцы уничтожить всех евреев! Может, сотни, даже тысячи еврейских семей остались без крова и страдают, но только сумасшедший поверит, что немцы убивают миллионы беззащитных людей!

…Следующая остановка была в Бердичеве. Прежде этот город, русский Иерусалим, где жил известный раби Леви Ицхак, был почти полностью населен евреями, но тщетно бродил я два часа по городу, пытаясь найти хоть одну еврейскую семью. Теперь здесь были только русские и украинцы. Я стал читать дневную молитву, и мне казалось, что рабби Леви Ицхак и все евреи Бердичева вместе со мной взывают к небесам.

Возвращаясь на станцию, я наконец увидел одного еврея в форме летчика. От него я узнал, что во время оккупации немцы с активной помощью украинского населения уничтожили всех евреев. Я не помнил, как вернулся в поезд. Слова летчика не выходили у меня из головы. Я понял, что польская ненависть к евреям ничуть не меньше украинской и что поляки тоже наверняка помогали немцам убивать евреев. Неужели и вправду из моей семьи уце­лел я один?!

Поезд приближался к линии фронта. Мы проезжали мимо городов со знакомыми мне названиями: Луцк, Ковель, Брест-Литовск. Немецкие укрепления были уже у реки Буг. Гитлеровцы отчаянно сражались, ведь они хорошо понимали, что за Бугом следующей естественной линией обороны будет Висла, а за Вислой — Германия и Берлин!


Тора содержит учение Б-га о морали и Его воззрение на этот мир. Тора была дана еврейскому народу на горе Синай; это событие означало рождение народа Израиля как нации, обладающей определенной целью. Поэтому Тору можно назвать конституцией еврейского народа. Читать дальше

Чтобы понять и постичь 16. Что такое Тора?

Рав Элиэзер Гервиц,
из цикла «Чтобы понять и постичь»

Чтобы ответить на этот вопрос сначала посмотрим на вселенную глазами человека неверующего — того, кто считает все окружающее нас результатом некой случайности, а не спланированного Творения

Крылья для полета

Рав Моше Пантелят

Почему человек не может «насытиться» и ощутить покой? Потому что кормит свою душу не тем, что она просит.

Назад к… свету, или кому темно в средневековье?

Рав Пинхас Перлов

Нет человека, который не испытывал бы ностальгии по школьным годам, озаренным волшебным светом детства и юности.

Избранные комментарии на главу Шлах

Рав Шимшон Рефаэль Гирш,
из цикла «Избранные комментарии на недельную главу»

Разведчики, которых Моше отправил в землю Ханаанскую, не были рядовыми членами общины. Однако они не справились с возложенной миссией и даже попытались сместить Моше и Аарона.

Изучение Торы

Рав Реувен Пятигорский

Заповедь обучить сына Торе и соблюдению заповедей возлагается на отца. Если он не владеет предметом, можно нанять педагога или отправить ребенка в подходящее учебное заведение. Число учеников в «хедере» не должно превышать 25-и.

О свинине и свастике

Исраэль Бен Давид

Страсти вокруг того, можно или нет продавать свинину в израильских городах кипели долго — больше пяти лет.

Алаха и Технология работают вместе

Сайт evrey.com

Каждый день в иерусалимском медицинском центре «Шаарей Цедек» проводятся десятки сложнейших операций. И пациенты, которые в шаббат приходят в себя, обычно используют так называемый «грама-переключатель» — хитроумное изобретение Института науки и ѓалахи, позволяющее избежать нарушения еврейских законов…

Избранные комментарии на главы Вайелех-Аазину

Рав Шимшон Рефаэль Гирш,
из цикла «Избранные комментарии на недельную главу»

Бесконечная цепь 5. Текст Торы и его каббалистическое понимание

Рав Натан Лопез Кардозо,
из цикла «Бесконечная цепь»

Как видно из сказанного выше, была приложена масса усилий для того, чтобы в текст Торы не могли проникнуть изменения

Избранные комментарии на главу Дварим

Рав Шимшон Рефаэль Гирш,
из цикла «Избранные комментарии на недельную главу»

Перед своей смертью Моше должен был передать народу Израиля много важных постановлений. В каждом из них выражена безграничная любовь Б-га к нам.

Избранные комментарии на главу Беаалотха

Рав Шимшон Рефаэль Гирш,
из цикла «Избранные комментарии на недельную главу»

Смертным не дано понять волю Всевышнего. Процесс шествия евреев по пустыне был тому подтверждением.

Избранные комментарии на главу Пинхас

Рав Шимшон Рефаэль Гирш,
из цикла «Избранные комментарии на недельную главу»

Завет между человеком и Б-гом является самым гармоничным в мире союзом. Мир между людьми возможен только тогда, когда они находятся в мире с Б-гом.