Статьи Аудио Видео Фото Блоги Магазин
English עברית Deutsch
«Умный знает границы разума. Глупец думает, что знает всё»Учителя еврейской этики
Автобиографическая книга еврейского подростка из Польши. Издательство Швут Ами

Медленно змейкой уползал со станции госпитальный эшелон. Еще немного, и он превратится в крохотную точку на горизонте. Я сидел у раскрытой двери теплушки, а внизу новенький из нашей части ползал по земле и что-то искал.

— Чего ты ползаешь в полутьме? Подожди лучше до утра, — лениво обронил я.

— Утром мы будем уже далеко! Надо сейчас. — Говорил он по-русски, но с акцентом, который я узнал бы среди сотен других: этот парень был поляком!

Я спрыгнул вниз.

— Что же ты ищешь? — обрадованно спросил я по-польски.

Парень поднял голову, и его лицо тоже осветилось радостной улыбкой.

— Янек Маевский, из Варшавы, — он протянул мне руку. — Понимаешь, медальон потерял. Ты только не думай — я не верующий. Просто этот медальон мне дала мать.

— Как же ты к нам попал?

— Да очень просто. Сидел у русских в лагере, а недавно освободили и послали сюда.

— Приходи на стоянках к нам, — пригласил я, словно хлебосольный хозяин, зовущий в дом дорогого гостя. — Поговорим, повспоминаем… Я так давно не видел поляков!

В Свердловске мы не остались. Нас направили дальше, в Нижний Тагил, один из крупнейших городов на Урале. Тут мы впервые расположились с полным комфортом — в домах, как раз напротив танкового завода. Но ненадолго, всего на одну ночь, после чего всех распределили по медным рудникам.

Впервые увидел я эти огромные красные валуны. Говорили, что меди под нами столько — не сосчитать. Вот только вывезти ее отсюда проблема: нужны подъездные пути. Это дело было нам уже знакомо. Правда, если в Сталинграде мы разгребали развалины, то здесь приходилось рубить дорогу в вековом лесу и скалах, где, похоже, не ступала нога человека.

Казахи этой картиной были просто поражены: выросшие в пустыне, они никогда не видели столько деревьев, да еще таких могучих, в три обхвата. Но зато для Коваленко, его дружков по лагерю, Янека, меня, — для всех нас лесоповал был не в диковинку. Инструмент есть, опыт тоже, чего ж еще? А вот чего: с продовольственным снабжением было плоховато. Местных продуктов не хватало, большую часть привозили из южных районов европейской части России. Нам, на наших тяжелых работах, полагался усиленный паек. Но взять его было негде, а потому давали всего по 800 граммов хлеба да миске жидкого супа, который все звали баландой. И это на целый день. А вокруг лес и горы, ни выменять, ни купить хотя бы крошку съестного не у кого. Голод мучил ежедневно.

Дни складывались в недели, а мы между тем забирались все глубже в тайгу. Теперь ее прочерчивала прямая, как стрела, просека. Каждое утро, отправляясь на работу, и каждый вечер, возвращаясь назад, мы могли полюбоваться на плоды своего труда. Жили мы в бараке, который мало чем отличался от нашего вагона, разве что колес под ним не было: Коваленко со своими дружками, Янек Маевский, которого я сманил в нашу компанию, да я…

В первую же ночь, умаявшись на лесоповале, я без сил рухнул на свой соломенный тюфяк и мгновенно провалился в сон. Но уже в самой середине ночи меня вдруг разбудил дикий крик:

— Ах ты, польская воровская морда! Да я тебе сейчас живо глотку перережу! — орал Томулов, один из коваленковских дружков.

Еще не успев продрать глаза и сообразить, на каком свете нахожусь, я вмиг понял, что жизнь Янека в опасности.

— Степан, останови его! — закричал я. — Он же его убьет!

Коваленко сидел на койке и, пожимая плечами, улыбался:

— Ну и что? Зато больше красть не будет!

Я вскочил и схватил Томулова за руку. Глаза у него налились кровью.

— Не смей! — заорал я. — Тебе сначала придется убить меня!

Томулов рванулся и завизжал, брызжа слюной мне в лицо:

— Тебя? Тогда отдавай мой хлеб, который украл этот вонючий поляк! Это ты привел его к нам в барак, а он украл у меня из-под подушки два моих кровных ломтя! У, поляк сраный!

— Отдам, не бойся! — ответил я и, схватив Янека, у которого текла из разбитой губы кровь, выволок его за порог.

— Как ты не побоялся? У него же нож в руке! — недоумевал Янек, который еще не знал о наших отношениях с Коваленко. — Ты спас меня от верной смерти. Вовек этого не забуду!

Пришлось объяснять, что в худшем случае я мог отделаться невинной царапиной. Когда за твоей спиной такой кореш, как Коваленко, риск не так уж велик.

— А вот ты больше на чужое не зарься! Рано или поздно они тебя за такое и вправду убьют. Все хотят жрать, не ты один. А народ здесь не из тихих, живут по законам джунглей. Коваленко у них и судья, и палач: пришьет — глазом не моргнешь. Усек?

Сам Янек, как оказалось, тоже не из монастыря. Еще в Варшаве он попал в шайку карманников и прошел там такую школу, что ни разу потом не попался на воровстве. Он говорил об этом с гордостью,

— У меня пальцы, как у пианиста! — и он протянул мне руки, все в ссадинах и мозолях от сегодняшней работы. — Но потом немцы захватили Польшу, и оба моих старших брата подались в Белосток, оттуда — в Минск. И где бы ни были, везде таскали, что плохо лежит. А в Минске вдруг видят: стоит огромный банк, и охраняет его всего один фараон. Неужто, думают, в этой России нет воров, если такой большой банк оставили практически без охраны? И вот мы все втроем разбомбили этот банк под орех! Двадцать миллионов рублей как одна копейка! Веришь — нет, у нас этих рублей было без счета! Ну, мы их, само собой, заначили, чтоб не засветиться. Но глядим, фараоны и ухом не ведут. Им хоть бы что: ограбили — значит, так и надо. Тут мы и решили: сколько ж можно ждать? И старший мой брат пошел и купил нам всем новые костюмы и водки, хоть залейся. На этом нас и повязали.

Еще бы! Поляки, не знакомые с советским режимом, и представить себе не могли, что продавцам один факт появления в магазине какого-то оборванца, который сорит деньгами, был уже подозрителен. В Советском Союзе на один костюм люди копили деньги годами, а тут… Не прошло и двух дней, как их взяли всех троих. Старших бра­тьев расстреляли, а Янеку, как еще несовершеннолетнему, дали двадцать лет лагерей. Вот уж кому повезло с этой войной: всего три годочка отсидел и, попав под амнистию, угодил в «Трест-92».

— А знаешь, кто тебя спас? — спросил я.

— Нет, а кто? — удивленно отозвался Янек.

— Генерал Сикорский. Как премьер-министр он подписал с советским правительством соглашение, по которому Москва объявила всем полякам амнистию.

Однако на деле повезло далеко не всем. В России во время войны оказались тысячи поляков: в тюрьмах, в лагерях, на поселении… Многим из них не суждено было узнать об этой амнистии, а все по одной причине — они не умели читать по-русски.

Да, жить в стране и не знать языка, на котором говорит ее народ, невозможно. Вот и Янек стал брать у меня уроки русского. Голова у него была светлая, схватывал он все буквально на лету. Одно меня огорчало: очень быстро я понял, что язык он учит не ради самого знания, а из корыстных побуждений .

…Помимо того, что давали по карточкам, получали мы также раз в день какой-то водянистый суп. В полдень выстраивалась очередь, и девушка на раздаче писала на клочке бумаги «1». По этому клочку ее товарка и наливала миску баланды. Впрочем, разрешалось получить суп сразу на несколько человек, и тогда тебе писали: «5» или даже «10».

Вот за таким-то наваристым супчиком, в котором две крохотные картофелинки гонялись друг за дружкой, я и сидел, когда откуда ни возьмись появился Янек с целым ведерком баланды.

— Пошли! — заговорщицки позвал он и направился к лесу.

На первой же опушке он остановился и, воровато оглянувшись вокруг, слил из ведерка почти всю жидкость. На дне плавали десятка два картофелин.

— Доставай ложку! — гордо скомандовал Янек. — Хватит воду хлебать, хоть гущи немного поедим.

— Янек, ты где это взял? — я вмиг догадался обо всем. — Да ты понимаешь, что с тобой будет? Тебе пришьют все на свете — и воровство, и саботаж…

— Не дрейфь. Этот суп не в розыске. Янек понимает, с какой стороны зайти.

— Да что я, русских не знаю? Никто не станет рисковать жизнью, чтоб дать тебе целое ведро супа!

А запах вареной картошки так и манил. Под ложечкой сосало вовсю. Собрав всю свою волю, я тем не менее пытался выяснить, где и как он раздобыл такое богатство:

— Слушай, Хаим, ты мне помог? Помог! Теперь я хочу тебя отблагодарить. Чего ты меня обижаешь? Садись и жри! Времени у нас в обрез.

И я сдался. Голод оказался сильней рассудка. Я только попросил Янека быть очень осторожным.

На другой день, когда подошло время обеда, я стал следить за своим товарищем. Вот он отстоял очередь, вот получил у одной девушки бумажку и подал ее другой… И ему налили ровно одиннадцать порций! Я не верил своим глазам! В первое время некоторые умудрялись на клочке бумаги к единице, двойке, тройке приписывать ноль и получать, таким образом, в десять раз больше положенного. Но это очень быстро открылось, и девушка стала писать в скобках прописью. Так вот для чего Янек просил научить его русской грамоте — чтобы суметь приписать к слову «один» — «надцать»! А я-то, дурак, думал, что он хочет читать русские книги, газеты…

Янек снова, как и вчера, подошел ко мне и позвал с собой в лес. Что ж, я пошел.

— Скажи-ка, — приступил я к допросу, — почему это повариха налила тебе именно одиннадцать порций, а не десять или, скажем, двенадцать?

— Ловкость рук! — засмеялся в ответ Янек.

Руки у него и вправду оказались золотые. Уж не знаю, каким он был карманником, но любой почерк подделывал просто виртуозно. Я писал и по-польски, и по-русски, он продолжал, его руку от моей отличить было совершенно невозможно. Тогда я написал по-еврейски свое имя, но и тут после нескольких попыток он выдал точную копию моего автографа!

— Вот что, приятель! — решительно заявил Янек. — Теперь мы с тобой оба повязаны в этом деле. Ты меня научил писать по-русски и ложкой орудовал наравне со мной. И не вздумай отпираться! Будешь молчать — и я останусь жив, и сам не подохнешь с голода. В конце концов, это для нас обоих единственная возможность вернуться в Польшу целыми и невредимыми.

Еще днем позже я вручил ему свой талон на суп, и он с места в карьер виртуозно переправил «единицу» на «один­надцать». Одно ведерко мы умяли сразу, а второе я бегом отнес в барак и спрятал у себя под койкой на вечер.

День за днем мы шли на этот риск. Даже Коваленко не знал о нашей тайне. Но обед нам привозили прямо к месту работы, а просека уходила все дальше от барака. С каждым разом отнести ведерко под койку становилось все трудней. Да и выбрать вечером момент, чтобы без свидетелей прикончить полуденный суп, была задачка не из легких.

Но вот как-то раз заболел один старик из нашего барака, и ему разрешили, не дожидаясь конца смены, уйти с работы. Когда вечером мы вернулись в наше общежитие, заветное ведерко было пусто. Нет, само оно по-прежнему стояло у меня под койкой, но в нем не было ни картофелинки, все было вылизано дочиста. Сомнений быть не могло: это было дело рук заболевшего старика!

Мы опасались, как бы он теперь не начал нас шантажировать: или доставайте еду и на мою долю, или донесу… А пока решили держаться так, будто ничего не произошло.

На другой же день после обеда я принес в барак полведерка баланды и поставил его себе под койку как ни в чем не бывало. Старик лежал на своей койке, притворяясь, будто спит. Вечером ведро снова было пусто. Спустя еще пять дней старик умер. Никто и не задавался вопросом о причине смерти, тем более что врача у нас в части не было. И только у меня закралось подозрение: а не имеет ли к этому какое-то отношение Янек? Впрочем, до поры до времени я помалкивал. Что ни говори, все вокруг еле таскали ноги от голода, и если бы не Янек, я бы преспокойно мог отправиться вслед за этим стариком. Тем не менее я стал остерегаться своего нового товарища: человек, для которого воровство является нормой существования, способен и на большее.

А повальный голод давал себя знать все сильней. Ежели прежде шпалу нес один человек, теперь с ней с трудом управлялись трое. Рельсу раньше таскали вдвоем, а теперь и вчетвером едва несли. И реакция была уже не та: когда надо было по команде сбросить рельсу с плеча на землю, несколько раз случалось, что кто-то, замешкавшись, не успевал убрать ногу. Отныне эти два ведерка баланды для нас с Янеком были залогом жизни. Однако всему наступает конец. Девушка, выписывавшая талоны, вдруг начала делать это цветными карандашами и что ни день — новым цветом. А у нас никакого другого, кроме черного, не было. Тут уж голод взялся и за нас с Янеком и первым делом перессорил друг с другом. Едва мы оставались одни, он принимался скулить:

— Кто тебя все время кормил? Кто все время рисковал? Давай и ты теперь покрутись немного! Придумай что-нибудь. Раздобудь цветных карандашей!

— Откуда я тебе в этой глуши найду цветные карандаши? Ты сам посуди. Они что, на деревьях растут?

— А мне наплевать, откуда! Доставай, где хочешь, или… — злился Янек, и в его глазах появлялась такая угроза, что я понимал: дело нешуточное.

Как-то раз я услышал, что Захаров едет в город.

— Куда? — удивился я. — Разве здесь есть города?

— А то как же! В двадцати пяти километрах отсюда находится небольшой шахтерский городок.

Так… Если есть город, значит, в нем должна быть школа, а в школе наверняка можно найти цветные карандаши.

Два дня подряд мы с Янеком делали хлебные запасы. Вместе с моим английским одеялом, которое хотя и здорово потерлось, но все-таки было из настоящей шерсти, этого могло хватить на целую коробку карандашей. Мы ждали воскресенья, когда в любом городе Советского Со­юза на барахолку высыпает особенно много народа.

И вот в ближайшее воскресное утро я с первыми лучами солнца вышел из барака и, попрощавшись с Янеком, отправился в путь. На маленьком пятачке, где в этом городке и вправду собиралась барахолка, яблоку негде было упасть. Торговля шла вовсю, хотя продуктов было мало, да и те в большинстве ленд-лизовские, из Америки. Впрочем, что там продукты!.. Посреди рынка стоял… самый настоящий американец! Высокий, толстый, в кожаном пальто. Откуда он тут взялся? Возможно, он был каким-то специалистом, горным инженером? В том, что это действительно американец, сомнений быть не могло: от всей его фигуры исходили довольство и уверенность. А уж отъевшаяся физиономия, на которой играла беспечная улыбочка, могла служить лучше всякого паспорта.

В первый момент я чуть не попросил его послать письмо моим двоюродным братьям в Палестину. Но тут же взял себя в руки. Не лучше ли приглядеться сперва к этому счастливчику и прикинуть, а нельзя ли через него достать карандаши. Первое, что бросалось в глаза: все смотрели на американца, не отрываясь, не скрывая зависти, но никто с ним не заговаривал. Я стал тоже его разглядывать и очень быстро заметил, что за ним неотступно следует человек вполне определенной внешности.

Все ясно! Я повернулся и, не теряя времени, отправился к зданию школы. Там пришлось долго и терпеливо ждать. Уж что-что, а законы купли-продажи по-советски я изучил досконально: тут надо было действовать только наедине, без свидетелей! Наконец из школы вышла женщина со стопкой книг.

— Простите, — остановил я ее, — не подскажете, у вас в школе преподают рисование?

— А в чем дело? — остановилась она. — Я замещаю учителя рисования, он ушел на фронт.

— Нельзя ли достать цветные карандаши? — напрямую спросил я.

— Вы рисуете? — от ее настороженности не осталось и следа.

Я уж хотел было поддакнуть, но вовремя одумался: а если она начнет задавать вопросы об искусстве, живописи? Я же в этом ничего не смыслю.

— Нет, я не умею рисовать. Но мой друг — художник. Это я для него. Но вы не подумайте, я заплачу.

— Чем и сколько? — быстро спросила она.

Я готов был платить по самой дорогой цене — хлебом.

— Нет, спасибо, у меня мама работает в булочной. — На советском языке это означало, что хлеба у них в доме более чем достаточно.

- А как насчет этого одеяла? Чистая английская шерсть! Им можно хоть накрываться, хоть сшить из него пальто.

Она потрогала мой товар, и взгляд ее оживился:

— Что вы за него хотите?

— Коробку цветных карандашей и пять кило хлеба, — без запинки ответил я.

— Подождите здесь!

Она повернулась и побежала обратно в школу. Через каких-нибудь несколько минут карандаши лежали у меня в кармане. Потом мы дошли с ней до булочной, и она вынесла мне хлеб.

Я шагал обратно в нашу часть и то радовался, то огорчался. С одной стороны, здорово, конечно, что я раздобыл не только карандаши, но вдобавок и хлеб. А с другой — как же я теперь без одеяла, на Урале?

Еще некоторое время мы с Янеком продолжали питаться более или менее сносно и без всяких хлопот. Он подделывал талон, а я потом бегом относил наше ведерко в барак. Но вскоре просека забралась так далеко, что за обеденный перерыв, на который отводился ровно час, я уже не успевал сбегать туда и обратно. Пришлось прятать ведерко в лесу и так же незаметно забирать на обратном пути с работы. Глотая баланду на месте и трясясь от страха, что сейчас нас накроют и тут же прикончат, я ностальгически вспоминал Коробку: как замечательно мне там жилось! А может, это мне только так представлялось теперь из уральской дали?..

Как-то в бессонную ночь я лежал и думал о мидраше, которые изучал до войны и, в частности, о царе, прогнавшем своего сына из царских чертогов в обычную крестьянскую хижину. И вот спустя много лет царь вдруг затосковал по сыну и послал слугу, чтоб дать сыну все, что пожелает. А сын, подумав немного, попросил соломы, чтоб заделать протекающую крышу… До какой же нищеты, в том числе и духовной, я опустился, если думаю только о пропитании, иду на любые уловки, чтобы получить лишнюю пайку жалкой баланды! Вот уже несколько недель не молился я о родных, о том, чтобы вновь с ними встретиться, и о полном искуплении моих грехов. И тогда я дал себе слово молиться регулярно и истово, полностью концентрируясь на каждом слове молитвы, и переносить голод с радостным равнодушием человека, живущего больше духовной пищей, нежели земной.

Вскоре у меня появилась еще одна головная боль. Неподалеку от нас нежданно-негаданно обнаружилась крохотная деревенька, и Янек стал пропадать там каждую ночь, по утрам опаздывая к разводу. Как друг, я вынужден был всякий раз придумывать отговорки и объяснения, и надо мной уже все начинали смеяться, а над бесшабашной головой Янека готова была вот-вот разразиться нешуточная гроза.

— Где ты был? — кричал я на него. — Ты соображаешь, чем все это для тебя может кончиться?

А он только улыбался и молчал.

Но в одно прекрасное утро он все-таки не выдержал:

— Скажи-ка мне лучше, Хаим, когда ты в последний раз ел яйца? А пил парное молоко? А жевал черный хлеб с маслом?

— Когда? — растерялся я и непроизвольно сглотнул слюну. — Да лет сто уж назад. Я даже не помню вкуса этих вещей.

— А между прочим, в этой деревеньке я всего этого могу получить столько, сколько захочу! И вообще: мое дело — покупать и продавать, а не лес валить, понял?

— Да ты погляди на себя! Кому нужна эта жратва, когда ты после этих бессонных ночей еле держишься на но­гах? Ты себя заморишь еще больше, чем все мы на лесоповале!

Что толку: Янек пропустил мои слова мимо ушей. Каждое утро он возвращался и выдавал мне два яйца: одно — для меня, другое — для бригадира, чтоб не отмечал его опоздание. Давать бригадиру взятку должен был я, это была как бы моя плата за первое яйцо. Бригадир быстро смекнул, откуда ветер дует, и стал требовать больше яиц. Но, видно, курица в той деревеньке была всего одна и возможности ее были ограничены.

Вместо яиц Янек таскал для бригадира табак.

Однажды новую порцию табака он притащил завернутой в обрывок «Правды». С жадностью схватил я этот га­зетный клочок. И луч надежды тут же блеснул мне! На обрывке полностью сохранилась заметка о том, что Сталин направил послание командующему польской бригадой имени Тадеуша Костюшко генералу Берлингу, поздравляя «с героической победой над немецким зверем, врагом славянских народов» в очередном сражении. Рядом было опубликовано еще одно сталинское послание — Ванде Василевской и Союзу польских патриотов, и здесь тоже шло поздравление с какой-то победой.

— Янек! Янек! — Радость нетерпения буквально душила меня. — У нас с тобой есть шанс вырваться из этой дыры и повоевать с немцами! Смотри: здесь говорится, что образовано новое польское подразделение — бригада имени Костюшко! Давай попробуем в нее вступить!

В тот момент я еще, конечно, не знал, да и не мог знать, что бригада эта является ядром будущего Войска Польского, а Союз польских патриотов преобразуется в польское правительство.

Мы с Янеком без промедления приняли решение — идти добровольцами к генералу Берингу. Но как это сделать? Единственная зацепка: сталинское поздравление Союзу польских патриотов. Значит, такая организация существует в Советском Союзе и официально признана здесь, иначе с какой бы стати сам вождь ее поздравлял? И мы написали в Москву, в этот самый союз. Более точного адреса у нас не было, мы надеялись, что на столичном главпочтамте разберутся. Свою просьбу мы изложили предельно просто: являясь польскими гражданами, желаем вступить в бригаду имени Костюшко, укажите, что для этого надо сделать. Вот и все.

Между тем наше житье-бытье шло своим чередом. По ночам Янек продолжал пропадать в деревне и всякий раз опаздывал к началу работы. Но бригадир, получив яйцо и табак, закрывал на это глаза, разрешая нарушителю порядка вдобавок поспать под деревом после ночных трудов.

— И кому нужен такой солдат, который больше похож на собственную тень? — пытался я перейти от нотаций к издевке. — Да ты не пройдешь медкомиссию! Брось, наконец, свою спекуляцию. Если поймают, ни немцев, ни родной матери не увидишь!

Янек был невозмутим:

— Ты мою мать не трогай! И с немцами я еще по­воюю, и в Польшу вернусь. Но вернусь не таким голопузым, как ты, а богатым человеком.

Время шло, между тем ответа из Москвы все не было. Мы уже начали сомневаться, дошли ли наши письма по назначению. Неужели на главпочтамте в Москве не знают, где Союз польских патриотов? Или цензура задержала наши письма, испугавшись чужого польского языка? А вдруг они так и остались в нашем районе, ведь ни местным властям, ни командирам «Треста-92» ни к чему, чтобы их строители уезжали, бросая тяжелейшую работу.

И тогда мы придумали написать лично Сталину. Кто осмелится задержать письмо, адресованное великому вождю?

Правда, Янек сперва сомневался в своих грамматических возможностях, но я быстро его успокоил, взяв на себя труд составить и его послание. На этот раз мы опустили свои письма прямо в почтовый вагон идущего на восток эшелона.

…Несмотря на то, что было воскресенье, мы все построились и строем отправились на работу. Все, кроме Янека. Бригадир по привычке отметил, что все на месте, надеясь, что через часок-другой Янек появится. Но прошло и два, и три часа, а его все не было.

— Где он? — взялся за меня бригадир. — Не хватало мне еще неприятностей из-за какого-то полячишки! Это ты во всем виноват, ты меня втянул! Я еще в первый раз, когда твой дружок опоздал, хотел доложить начальству, а ты как стал уговаривать: не надо да не надо!..

В полдень и я уже не выдержал:

— Давайте я схожу в деревню и поищу его, — предложил я бригадиру .

— Нет! Не хватало еще, чтоб и ты пропал! Только попробуй исчезнуть, сразу подам на тебя рапорт, что ты дезертировал!

Янек не появился ни в тот день, ни на следующий. Я понимал: с ним что-то случилось. Иначе бы он сделал все, чтобы подстраховать и себя, и меня, и бригадира. Да и зачем ему где-то скрываться именно сейчас, когда мы делаем все, чтобы вступить в польскую армию?

Бригадир дал последний срок:

— Если сегодня не объявится — доложу про него!

Как же узнать, что произошло с Янеком? Может быть, Захарову что-то известно? Вот только как к нему подойти с таким вопросом, ведь это значит подставить под удар бригадира? Правда, Захаров человек честный и добрый, но, с другой стороны, он же коммунист, командир батальона и, следовательно, должен исполнять свои служебные обязанности, а не покрывать дезертиров и их пособников. Я вдруг вспомнил, как говаривал один из моих наставников в ешиве: «Если просишь человека об одолжении, по­мочь тебе — его долг. Но при этом твой долг — максимально упростить ему задачу». Другого выхода не было: я должен рассказать Захарову всю правду. Что ж, заодно удастся проверить его лояльность.

Мне вдруг пришел на память тот наш незаконченный разговор, когда Захаров так и не объяснил, откуда он знает о правилах еврейского питания. А вдруг он сам еврей? Впрочем, нет, насчет его еврейства — это, конечно, глупость: будь он евреем, разве стал бы предлагать мне колбасу?

Захаров жил в одном из небольших домиков для командиров, что находились на отдельной от рабочих бараков территории. Ничего удивительного: таков был еще один пример решения классовых вопросов в СССР.

Командир встретил меня улыбкой:

— Хорошо, что ты сегодня пришел. Мой сосед по комнате уехал в командировку в Свердловск, и мы можем поговорить наедине.

Мы сели за стол, и он подал чай, немного хлеба, сыра и несколько кружков свиной колбасы.

— Вообще-то я пришел продолжить разговор, который мы так и не закончили тогда, перед партсобранием, — сказал я, многозначительно глянув на колбасу. — Странно, одни особенности в правилах еврейского питания вы знаете, другие — нет. Вы, наверно, никогда не жили среди евреев?

— Ах да, я и забыл, что вы не едите свинину. Ну, а что ты на это окажешь? — И он выложил на стол несколько сосисок: — Это все из Америки: свинина, молоко, сосиски!..

Американцам, конечно, и в голову не приходило, что все их продовольственные поставки в Россию до голода­ющих масс не доходят. Те как довольствовались пустой баландой, так на ней и остались. Я был страшно голоден, ведь прошло уже два дня, как Янек пропал, а значит, я теперь сидел без дополнительной пайки. Жадно проглотил я пару ломтей хлеба и несколько кусочков сыра и с удовольствием, обжигаясь, выпил стакан чая.

— Да, среди евреев я и вправду не жил, — рассказывал между тем Захаров. — Но откуда знаю, как питаются евреи, помню: я слыхал об этом у нас дома, когда был еще мальчишкой.

— Но у вас дома, само собой, свинину ели? — вставил я.

— А как же! Вот я хочу показать тебе одну вещь. Не знаю даже, что она означает. Может, ты разбираешься в таких штуках?

Он открыл сундук, немного в нем покопался и вытащил деревянную шкатулку, из которой, в свою очередь, извлек серебряный медальон на серебряной цепочке. Волнение охватило меня, когда я взял в руки эту фамильную драгоценность. На обратной стороне медальона были выгравированы цитаты из Десяти Заповедей, а по кругу шла надпись: «Слушай, Израиль, Г-сподь — Б-г наш, Г-сподь Един!» И все это — на иврите! На лицевой стороне — раскрытые ладони коэна, благословляющего верующих в синагоге. А вокруг них — еще одна надпись на иврите: «Да благословит тебя Б-г и сохранит».

Медальон был изумительной красоты и удивительно тонкой работы. Но еще поразительней было то, что принадлежал он Захарову.

— Откуда это у вас? — ахнул я.

— Сначала скажи, что обозначают эти надписи, эти ладони? Ты что-нибудь в этом смыслишь?

Я перевел написанное и объяснил, откуда текст, что он обозначает и зачем тут две открытые ладони.

— Так признайтесь, товарищ Захаров, как попал к вам этот медальон?

Он молчал, переводя взгляд с меня на медальон и обратно.

— Вы ведь член партии, а значит, атеист, — не удержался я. — Чего ж вы так вдруг разволновались?.. Но если вам не хочется говорить обо всем этом, не надо.

— Нет-нет, отчего же, — очнулся Захаров и бережно взял миниатюрную вещицу в свою большую рабочую руку. — Я могу сказать. Этот медальон дал мне отец. Его тяжело ранило в железнодорожной аварии, мы с матерью на протяжении долгих дней не отходили от него. Но поправиться отцу было уже не суждено. Перед самой смертью он дал знак матери, чтобы она вынула этот медальон и при нем отдала мне. Говорить он уже не мог, только смотрел на меня, и слезы тихо лились у него по вискам.

При этих словах у Захарова самого увлажнились глаза. Он быстро смахнул их рукавом, и я внезапно ощутил духовную близость с этим огромным человеком.

— После похорон, — продолжал Захаров, — я не раз просил мать рассказать, что это за медальон, откуда он, но она постоянно отговаривалась занятостью, то еще чем-нибудь. Говорила: «Вот женишься, тогда узнаешь. Храни его хорошенько, как хранил твой отец, а до него — дед». Она умерла в империалистическую, а я в это время был на фронте. И осталась тайна медальона не раскрытой. …Вот я и решил: может, ты разгадаешь мне эту загадку?

Мы оба молчали, глядя на старинную драгоценность. По стенам плясали тени от керосиновой лампы, что делало всю эту сцену еще таинственней. Наконец Захаров в упор посмотрел мне прямо в глаза: в его взгляде был немой вопрос…

— Вспомните, не отличало ли что-нибудь вашего деда или отца от других крестьян? — осторожно спросил я.

— Деда я никогда не видел, а отец… да он был таким же, как все.

— Он ходил в церковь?

— Ходил, — подтвердил Захаров, — хотя не так часто, как другие. В основном по большим праздникам, на свадьбы да на похороны.

— Постарайтесь вспомнить. Тут может помочь любая мелочь. Ваш отец пил?

— Выпивал, но не помню, чтоб когда-нибудь напивался, как остальные мужики. Да, вот еще что! Он никогда не позволял себе с нашей матерью никакой грубости, ни себе, ни нам, мальчишкам. За все годы он ее ни разу пальцем не тронул, а ведь по всей деревне, что ни день, мужья колотили жен почем зря. Странно, вот уже сколько лет не вспоминал я про все это… Да, я думаю, наш отец отличался, не такой был, как все деревенские мужики.

— Простите, товарищ Захаров, то, что я сейчас скажу, в первый момент, вероятно, покажется неожиданным. Но тем не менее… В начале прошлого века царь установил для юношей двадцатипятилетний срок солдатской службы. Всех юношей, независимо от веры. Цель была не столько в увеличении армии, сколько в обращении евреев в христианство. И вот тысячи еврейских парней были выхвачены из своих семей, угнаны за тысячи верст от родного дома и насильно крещены. Этих солдат-выкрестов стали звать кантонистами. По окончании двадцатипятилетней во­енной службы им отводили участок земли, и они становились вольными хлебопашцами.

Захаров глядел на меня, не мигая, круглыми глазами. Он уже начал понимать, куда я клоню.

— Да, так было, — подтвердил я его догадку. — И, возможно, ваш дед тоже оказался в числе кантонистов. Кто теперь расскажет в подробностях, как было дело? Но вполне вероятно, ваш прадед был ювелиром и, опасаясь, что сына могут забрить в солдаты, сделал ему медальон, чтоб помнил родной дом и родную веру. Кто знает, вполне возможно, что он был не ювелиром, а даже коэном, а потому и выгравированы тут ладони, благословляющие верующих. Если он и вправду был коэном, то, следовательно, являлся прямым потомком первосвященника Аарона. Точно так же, как я являюсь его прямым потомком.

— Выходит, я еврей? — быстро спросил Захаров.

— Нет, не выходит. Принадлежность к еврейству определяется по материнской линии. А ваша мать, скорей всего, была русской. Вы — нееврей, у которого есть еврейские предки.

— Постой-ка. Теперь кое-что для меня становится на свои места. Мне кажется, на самом деле отец не любил церковь. Он ходил туда только по большим датам, да и то ради матери. И он никогда — да, никогда! — не целовал священнику руку. — Захаров осторожно спрятал медальон снова в шкатулку и убрал ее в сундук.

…Из-за этого медальона я чуть было не забыл, зачем пришел!

— Товарищ Захаров, могу я узнать, что с Янеком?..

— Ты о Маевском? — сразу перебил он. — И что у тебя за пристрастие вечно выбирать себе в друзья, кого не надо! Сперва — Коваленко, теперь — Маевский. Что ж, секрета тут никакого нет. Маевский в тюрьме и, будь уверен, выйдет оттуда лет через двадцать, не раньше.

В тюрьме?! Острая боль сдавила мне грудь. Вот тебе и все мечты вернуться домой. Так я и знал, что этим кончится…

Как выяснилось, начальник склада горюче-смазочных материалов заметил в своем хозяйстве несколько вскрытых бочек с керосином.

Стали следить. Янек попался на месте преступления — с гаечным ключом в одной руке и шлангом в другой.

— Можно ему чем-нибудь помочь? — спросил я.

— Ничем! Абсолютно ничем! — решительно ответил Захаров. — Сам знаешь, склад ГСМ обслуживает все шахты и железные дороги в районе. Маевский сейчас уже в областной прокуратуре. Тут уж и ему не поможешь, и себе свернешь голову. Да и мало у тебя, что ли, было неприятностей с Коваленко, с тем же Маевским?..

Расстроенный, вернулся я в барак. Мы дружили с Янеком, но, видно, недостаточно близко, чтобы он доверился мне, идя на столь рискованное дело. Оба мы были из Польши, одного возраста, и оба так мечтали поскорей добраться домой! Теперь мечта Янека отодвигалась на много лет, а вполне вероятно, и навсегда.

Вот уж верно, сколько охранников ни ставь, какие наказания за воровство ни придумывай — ничто не поможет. И я вдруг вспомнил историю, которую любил рассказывать раби Леви Ицхак из Бердичева. Еще в царские времена город этот был хорошо известен тем, что здесь вовсю спекулировали табаком, шелком, фарфором, да, впрочем, и всем остальным, главное — чтоб спрос был. И вот однажды в канун Песаха раби Ицхак подошел к одному крестьянину и спрашивает: «У тебя табак есть? Продай мне немного.» — «Почему немного? — переспрашивает крестьянин. — Покупайте, сколько хотите!» Тогда раби подходит к другому торговцу: «Шелк не продаете?» — «Сколько надо? Любого цвета и в любых количествах!» Наконец, раби обращается к еврею-сапожнику: «Есть ли у тебя хамец? Я заплачу любые деньги!» — «Как вы можете, раби, спрашивать такое? — удивился сапожник. — Ведь это запрещено законом! Да я ни за какие деньги на такое бы не пошел!» И тогда раби Леви Ицхак поднял глаза к Небу и произнес: «О, Господин Вселенной! Ни царские солдаты, ни страх перед жестоким наказанием не могут удержать русских крестьян от перепродажи краденого. В то же время бедный еврей ни за какие деньги не будет держать у себя дома квасное в Песах, и только потому, что Ты так повелел! Никаких солдат, никаких угроз, а народ Твой исполняет Твою волю».

На смену царю пришел другой, во много раз более жестокий тиран, но воруют-то еще больше. Вот и несчастный глупый Янек попался на ту же удочку.

Потом я стал думать о Захарове, его медальоне и судьбе еврейского народа. Будь эта судьба не такой тяжкой, сейчас на земле жили бы не десятки, а сотни миллионов евреев. Безжалостная история рубила мой народ точно так же, как мы рубим сейчас деревья в этих уральских лесах. Да, скорей всего, Захаров был потомком еврея-кантониста. Теперь он и многие тысячи ему подобных своими способностями и талантом умножают богатство той нации, представители которой некогда насильно обращали их предков в свою веру.


Глава повествует о перипетиях в жизни праотца Яакова: о знаменитой «лестнице в небо» — пророческом сне Яакова, о его встрече с Рахель, пребывании Яакова в доме Лавана, женитьбе и рождении детей, будущих прародителей колен Израилевых. Читать дальше

Недельная глава Ваеце

Рав Реувен Пятигорский,
из цикла «Очерки по недельной главе Торы»

По материалам газеты «Исток»

Избранные комментарии на недельную главу Ваеце

Рав Шимшон Рефаэль Гирш,
из цикла «Избранные комментарии на недельную главу»

Б-г находится вместе с нами. Яаков почувствовал это, увидив сон о лестнице, ведущей в небо. Этот мир полон соблазнов, но следует помнить, что присутствие Творца помогает справиться с ними.

Все, что произошло между Яаковом и Эсавом, произошло затем между потомками Эсава и потомками Яакова

Дон Ицхак бен-Иегуда Абарбанель,
из цикла «Избранные комментарии на недельную главу»

События, произошедшие с Яаковом и Эсавом, служат предысторией всего того, что переживали их потомки. Многовековое противодействие присутствует и в наши дни.

Четыре жены Яакова

Дон Ицхак бен-Иегуда Абарбанель,
из цикла «Избранные комментарии на недельную главу»

От четырех жен Яакова произошли двенадцать колен. Это не случайное стечение обстоятельств, а воля Б-га.