Статьи Аудио Видео Фото Блоги Магазин
English עברית Deutsch
Автобиографическая книга еврейского подростка из Польши. Издательство Швут Ами

Поступил приказ: наш «Трест-92» перебрасывают в другое место. Куда — неизвестно, но пронесся слух, что в Мурманск или Архангельск. В этом была своя логика: через мурманский порт шел основной поток американских грузов в Россию, а довоенные подъездные пути на такие объемы наверняка рассчитаны не были.

Как бы там ни было, все принялись делать запасы. Прежде всего запасались солью, которой на севере было не достать, а здесь, в Сталинграде, осталось от немцев видимо-невидимо. Кроме того, — теплой одеждой, без которой в суровом северном климате не обойтись. Ну и, конечно, мылом.

Основу нашего рабочего батальона составляли профессиональные железнодорожные рабочие, привыкшие к жиз­ни на колесах еще с довоенных времен. Однако с началом войны в него влились бывшие заключенные, а также призывники, не годные к строевой службе. К примеру, в нашем вагоне из тридцати человек, живших на двухярусных койках, только с десяток были призывниками из казахских сел, остальные — бывшие уголовники, в том числе даже убийцы. В действующую армию их не брали, справедливо опасаясь, что они в первом же бою сдадутся в плен. Приехав к нам прямо из тюрем и лагерей, бывшие зеки привезли с собой и свои законы. Весь наш вагон в одночасье оказался под контролем настоящей уголовной банды, главарем которой был некий Коваленко — высокий, широкоплечий, с длинной узкой, будто огурец, головой, холодными зелеными глазами и копной черных, уже седеющих волос. Коваленко отбывал длительный срок за то, что задушил человека, но теперь, когда до освобождения оставалось всего несколько лет, его перевели к нам. Он постоянно хвастал, что может запросто, как цыпленку, открутить голову любому.

Пока мы находились в Сталинграде, эта банда, хотя и была невыносима, но держалась более или менее обособленно. Развернуться в полную силу им не давали милиция и энкаведешники, которых было в Сталинграде полным-полно, но стоило нам тронуться в направлении Мурманска, как по всему вагону начался самый настоящий тоталь­ный террор. Верховодил все тот же Коваленко.

Я сразу ощутил себя овечкой в волчьей стае. Украинцы то и дело провоцировали драки, и наготове у них всегда были ножи. Всеми способами старался я держаться в стороне, но куда изо дня в день денешься в тесном вагоне?

Просыпался я еще в темноте и, пока все спят, шел в конец вагона, напивался из ведра холодной воды, а затем ложился снова. Тут, под одеялом, я тихонько читал утренние молитвы. До сих пор — будь то в рабочие дни или в дороге — мне удавалось читать молитвы незаметно.

И в то утро я, как всегда, проснулся еще до света, собираясь пойти напиться. Неожиданно где-то неподалеку послышались тяжелое дыхание, стоны, сдавленные ругательства. В этот момент пронесся встречный поезд, и тут же что-то большое вышвырнули из вагонной двери наружу. Привычный перестук колес на мгновенье сменил ритм, и до меня вдруг дошло, что сейчас, рядом со мной, произошло убийство.

Я лежал, боясь шевельнуться. Слышно было, как несколько человек вернулись и легли на свои койки. Потом в вагоне снова установилась тишина.

Притворившись спящим, я пролежал так до самого рассвета, когда все кругом зашевелились и стали вставать. Тут выяснилось, что Салим, один из казахов, бежал. Не знаю, возможно, другие казахи и заподозрили что-то неладное, ведь накануне Салим как раз повздорил с кем-то из ковалевских дружков из-за пролитого супа, но ни один из них ничего не сказал. И только днем сосед-казах прошептал мне по-своему:

— У нас дома Салим еще мог бы бежать. Но здесь? Где ему в России спрятаться? Если б он хотел бежать, он бы давно это сделал. Да и мы, земляки, наверняка знали бы о его планах. Нет, он не бежал!..

Я молчал, опасаясь за собственную жизнь. Тем более теперь все равно уж ничего не поправишь. Когда тело Салима найдут, скорей всего подумают не об убийстве, а о несчастном случае или по крайней мере самоубийстве. Да если кто-то и станет сомневаться, то какая разница?.. В то время как гибнут миллионы людей, кого станет волновать причина смерти какого-то бедного казаха? Единственный, кого следовало посвятить во всю эту историю, — Захаров, наш командир. Но он ехал в другом эшелоне, который шел впереди нашего. Нет, лучше всего поскорей забыть обо всем, что сегодня случилось! И вместо того, чтобы искать справедливость, постараться стать другом этого Ко­валенко, иначе жизнь моя оборвется точно так же, как у несчастного Салима.

Между тем, чем дальше мы продвигались на север, тем больше леса, поля, деревни и поселки за окном напоминали бандитам их родные лагерные зоны. С каждым днем они наглели все сильнее и откровенней.

В одну из тех ночей дошла очередь и до меня: из-под подушки исчезла моя хлебная пайка. Я догадывался, кто вор, но сказать об этом опасался. До сих пор меня спасало лишь то, что в Сталинграде Коваленко и его бригада работали отдельно от нашей бригады, а кроме того, люто ненавидели казахов. Однако сомневаться не приходилось: уж еврея-то они не пропустят. Значит, пока не поздно, надо было найти надежного защитника…

Времени у нас в дороге было более, чем достаточно. С утра до вечера мы только и делали, что глазели в открытую дверь теплушки на проплывающие мимо ландшафты. Я валялся на койке, мечтая о тепле южного солнца, а тем временем мы забирались все дальше и дальше на север. И зачем нас гонят так далеко? Неужели на севере нет такой же бесплатной рабочей силы? По всей видимости, причина была проста. Русские постоянно хвастали отсутствием безработицы при социализме, а достигалось это лишь тем, что десятки тысяч людей кочуют с места на место по бескрайней стране. В одном только нашем «Тресте-92», по крайней мере, полторы тысячи человек, а едем мы уже который день. Сколько таких же по всему Советскому Союзу, кто едет сейчас в поездах, машинах, на телегах, идет пешком?..

Иногда в монотонный перестук колес врывался гудок паровоза. Случайным пассажирам он не говорил ничего, но мы уже знали, какой гудок означает приветствие встреч­ному эшелону, какой — скорую остановку или, наоборот, что эту станцию мы проследуем, не снижая хода.

Разговоры велись самые разные. Кто-то вспоминал о прошлом, кто-то мечтал о будущем. Но вот наконец Коваленко «заметил» и меня:

— Эй, Хаим, а ты когда-нибудь был в своей еврейской столице?

Я подумал, что он имеет в виду Иерусалим.

— Нет, — покачал я головой, — никогда.

— А я бывал, и не раз, — ухмыльнулся Коваленко. — У моего дяди там когда-то был хутор.

У коваленковского дяди? Ферма в Иерусалиме? Поразительно!

— Ну, конечно! — засмеялся он. — Всего в двух километрах от Бердичева.

Ах, вот он о какой столице… Ну что ж, если вспомнить, что там некогда жил раби Леви Ицхок, а большинство населения городка и вправду составляли евреи, то Бердичев действительно наша столица, во всяком случае, одна из столиц.

— И вот еду я однажды в Бердичев на базар, — весело продолжал Коваленко, — а там старая еврейка торгует пирожками. Кричит на всю округу: «Горячие пирожки! Кому горячие пирожки! Понюхайте сами — только что из духовки!» Глянул я, как от них пар валит, и у меня слюнки потекли. «Почем?» — спрашиваю. «По пятачку!» Беру парочку и кидаю ей гривенник. «Эй! — кричит. — Это ж пятачок за то, чтоб понюхать! А за то, чтоб съесть, вдвое дороже!»

Все рассмеялись, и я вместе с ними. Учитывая, что передо мной была за компания, на столь легкий антисемитский душок этой шутки обижаться не приходилось. Но то был только первый звонок: сперва шутка, потом — к ней комментарий, а там уж наверняка дойдет до прямых оскорблений, драки и поножовщины.

Нередко при подъезде к станции мы останавливались, пропуская встречные эшелоны, идущие на фронт. Иногда это ожидание длилось ча­сами, но иногда растягивалось на целые дни. Тогда, получив на обед сырую картошку или немного муки, все разбегались в поисках дров для костра, чтобы приготовить еду. В ход шло все, что только могло гореть, — бревна, шпалы, поставленные вдоль путей для снегозадержания заборы, кусты, ветки деревьев… Если машинист говорил, что стоянка будет долгая, мы отправлялись в лес за ягодами или на речку искупаться и простирнуть одежду.

Однажды, когда во время одной из таких стоянок Коваленко и его команда расположились у костра, в котором пеклась картошка, я тоже присел к ним.

— Вот вы рассказываете много всяких историй, — ни с того, ни с сего осмелился я вмешаться в разговор, — а кто знает историю картофеля?

Вся банда так и покатилась со смеха.

— Эй вы, тихо! — закричал Коваленко и сдавил мне шею своей пятерней. — О чем это ты, еврей, поешь? Какая может быть у картохи история?

— Видишь ли, — невозмутимо ответил я, — все на свете имеет свою историю. Кроме Б-га, конечно. Да хоть бы взять всех нас. Уверен, любой смог бы написать о себе целую книгу: о доме, где родился, о матери с отцом, о своей семье, — да обо всем, что с ним было с тех пор, как себя помнит.

Коваленко ослабил хватку, и дышать стало легче.

— Ну ты, шестерка, даешь! — загоготал Разольников, правая рука Коваленко.

— Заткнись! — оборвал его пахан и так ткнул лучшего дружка, что чуть не сбил его с ног. — Заткнись! Этот па­рень знает, что говорит. Он прав, понял? Я могу хоть всю ночь рассказывать о своих передрягах, о своих стариках, их хуторе, да мало ли еще о чем!

На какой-то момент мне показалось, что я сумел задеть Коваленко за живое. Ведь он вдруг вспомнил не зону, оцеп­ленную колючей проволокой, а тепло детства, родной дом, близких…

— Ну, так что это за история у картофеля? — тихо спросил один из уголовников, стараясь угодить своему главарю.

— Постой-ка, — Коваленко задумчиво поскреб свою буйную шевелюру. — А чего это ты там вякнул про Б-га?

Я придвинулся поближе к костру.

— Так ведь у всего на свете есть свое начало и свой конец. А у Б-га — нет, — сказал я. — Верующий человек знает: Он — Создатель всего сущего, Он дает всему начало и конец. Значит, Сам Б-г вечен. Так?

Перехватив их пустой, равнодушный взгляд, я сразу понял, что избрал неверный путь. С минуту все молчали.

— Может, так, а может — и не так. Ты давай, парень, валяй дальше. Там увидим.

— Еще несколько столетий назад, — приступил я к своему историческому докладу, — во всей Европе никто не знал, что такое картофель. Представьте, к примеру, Украину — и без картофеля!

— Чего там Украина, — снова встрял Раскольников. — По всей России такого не могло быть! Все б с голоду передохли.

— Заткнись, кому сказано! — опять обрезал его Коваленко. — Завянь, когда другие разговаривают, ну!

— Первыми и единственными в мире картошку выращивали американские индейцы, — продолжил я с милостивого разрешения главаря. — И только после открытия Америки европейцами ее привезли в Старый Свет. А в Россию она попала так: однажды русский капитан на своем судне привез в подарок императрице Екатерине II мешок заморских плодов, которые растут в земле. И они ей так понравились, что императрица приказала крестьянам по всей России выращивать, как она выразилась, «земля­ные яблоки», а кто не захочет, тех предавать казни. А тем временем капитан почувствовал себя героем и понял, что тут можно добиться большего. Ему удалось убедить царицу, что такими «яблоками» можно прокормить целое войско, и она послала его снова в Америку, чтобы привез полное судно картофеля. И картофель стали навязывать русскому крестьянству еще активнее. Немало народа за отказ сажать неизвестно что было перебито. Но, как говорят в России, плетью обуха не перешибешь. В конце концов крестьяне подчинились Екатерине. Да только пока шла эта картофельная война, они позабыли, что надо есть — не то вершки, не то корешки — и поданы были на стол самой царице вершки. Заболела она животом от такой еды и в гневе приказала повесить того самого капитана. Короче, к тому времени, когда картошка заняла на российском столе свое законное место, народу полегло видимо-невидимо. Ну да что тут удивительного! На то они цари: для них было человека убить — что муху прихлопнуть!

Мой рассказ, без которого не обходится, пожалуй, ни один учебник по русской истории, прозвучал в этой компании как откровение. Коваленко уже не держал меня за шею, а дружески обнимал за плечи.

— Видали?! — кричал он своей банде. — Верно мой папаня говорил: во всей России самые образованные люди — евреи! Нет, вы только представьте: Русь-матушка — и без картохи!

Коваленко выхватил из костра большой дымящийся клубень и, обжигаясь, несколько раз перекинул его с ладони на ладонь:

— Эх, выпить бы сейчас! Ну да ничего. Я ем эту картофелину в честь отважного капитана, который нам ее по­дарил и был так несправедливо прикончен царицей!

Этот «тост» был встречен громовым «ура!» А затем все, перебивая друг друга, начали рассказывать всякие истории про русских царей. Ах, что это были за истории: одно убийство громоздилось на другое! Иван Грозный собственными руками убил своего сына, а Петр Великий приказал это сделать специальному суду. Александр I пошел на убий­ство родного отца, императора Павла I, а Борис Годунов повелел умертвить маленького царевича… Не эти ли нравы царизма, одним ударом кинжала решавшего судьбу огромной державы, и толкнули некогда народные массы к идее коммунизма, при котором якобы все будут равны и свободны?

Рассказы про царей неожиданно сменились воспоминаниями о собственном тюремном прошлом, о юности, круп­ных невзгодах и маленьких радостях, которыми всегда богата жизнь рецидивистов.

Обыденное однообразие и скука нашей жизни отступили, Коваленко в радостном возбуждении хлопал меня по спине, как закадычного друга.

— У меня идея, — сказал я. — Почему мы изо дня в день едем в этом эшелоне, как мертвецы? Не лучше ли скоротать время в таких рассказах-воспоминаниях, в песнях? Тебя все любят, уважают. Ты бы предложил им…

— Верно! — подхватил мою идею Коваленко. — Нечего ждать развлечений от наших ленивых партийных на­чальничков. Самим надо. Я в Сталинграде подцепил аккордеон и, хоть давно не играл, но попробую, если ты мне подпоешь. Умеешь петь? Новые русские песни знаешь?

— Конечно! Я раньше работал в колхозе, мы там много пели!

— Эй, мужики! — перекрывая общий гвалт, выкрикнул главарь. — На следующей стоянке приводите дружков. Будем петь под аккордеон и рассказывать всякие истории. Понятно? Я сказал.

Мы уже были на полпути к Мурманску, когда выяснилось, что нас перебрасывают на Урал, под Свердловск. Кто-то, услышав про это, расстроился, кто-то, напротив, обрадовался. Но приказ есть приказ, и, перед тем, как повернуть на восток, мы надолго застряли в чистом поле. Чуть не половина эшелона собралась у нашего вагона. По­чти все оживленно принялись за работу: одни таскали ветки и хворост для костра, другие укладывали вокруг шпалы для сидения, третьи готовили картошку…

Но вот Коваленко взял в руки аккордеон, растянул слегка меха. Все затихли. Коваленко начинал играть, и тут же целый хор подтягивал хорошо знакомую всем песню, а не то, наоборот, хор запевал, и Коваленко с готовностью подыгрывал. Песни большей частью были старые, еще довоенные. Да и откуда нашим бойцам из «Треста-92» знать новые песни? Одни из них прибыли из тюрем и лагерей, другие вот уже который год на колесах. Тут как нельзя кстати пригодился мой коробкинский репертуар, и я в мгновенье ока превратился в запевалу. И Коваленко уже звал меня «дружище».

— Фронтовая! — громко объявлял я.

Потом делал небольшую паузу и затягивал:

— »Бьется в тесной печурке огонь,

На поленьях смола, как слеза,

И поет мне в землянке гармонь

Про улыбку твою и глаза».

Последние две строки я повторял дважды, и со мной пели все, кто сидел у костра. Протяжный хор лился над полем, а над многоголосицей парил мой одинокий голос:

— «Ты сейчас далеко-далеко.

Между нами снега и снега.

До тебя мне дойти не легко,

А до смерти четыре шага».

Я видел, как у многих в глазах блестят слезы.

— «Пой, гармоника, вьюге назло,

Заплутавшее счастье зови.

Мне в холодной землянке тепло

От твоей негасимой любви».

Тишина повисла вокруг, было слышно, как потрескивают в костре поленья да стрекочут в отдаленьи цикады. Коваленко был счастлив. Наверное, впервые в жизни он стал первым не с помощью кулаков. Нам с ним аплодировали, и в радостном возбуждении он приказывал мне петь еще и еще.

Толпа вокруг костра все разрасталась. Хор наш увеличивался буквально на глазах. Одна песня сменяла другую, пока где-то на горизонте не забрезжил рассвет и люди не начали расходиться по вагонам.

— До следующей стоянки! — выкрикивал в медленно тающую тьму Коваленко.

Однако больших стоянок не было еще по крайней мере неделю. Но вот наконец мы встали перед какой-то безвестной станцией у маленькой речки, и машинист подтвердил, что это надолго. Днем все купались, стирали белье, а вечером вновь потянулись к нашему вагону. Костер разложили прямо на берегу речки. Сначала пели старинные песни, потом незаметно перешли к новым.

— Давай душевную! — выкрикнул Коваленко.

Какая мягкая, чувствительная душа скрывалась под этой грубой, жестокой внешностью! И тогда я запел про то, что не могло не тронуть этого большого, сильного бандита, а, по существу, такого несчастного парня.

— «За пустой околицей,

За Донец-рекой

Вздрогнет и расколется

Полевой покой.

В дали затуманенной

Как узнать о том,

Что лежу я, раненый,

В поле под кустом?

Под бинтом-тряпицею

Голова в огне.

Обернись ты птицею,

Прилети ко мне.

Наклонись, прилежная,

Веки мне смежи,

Спой мне песню прежнюю,

Сказку расскажи:

Про цветочек аленький,

Про разрыв-траву.

Будто вновь я, маленький,

На земле живу…»

Я видел, как у многих повлажнели глаза. Большинству из этих людей жизнь не оставила ничего — ни дома своего, ни семьи, ни даже любимого человека. Но у каждого было одно-единственное — память о родной матери. И сколько же тоски, любви, щемящей горечи было в сотнеголосом хоре, когда он повторял вместе со мной припев.

Я выдержал паузу, а затем повел другую песню, очень популярную в Коробке:

— «Темная ночь.

Только пули свистят по степи,

Только ветер гудит в проводах,

Тихо звезды сияют…»

И вдруг сзади кто-то сильно толкнул меня в спину. От неожиданности я не удержался и стремглав полетел прямо в тлеющие угли костра. Мгновенно вскочив, первое, что я увидел, — изумленное лицо Коваленко:

— Ты чего, спятил?

Кругом все загалдели, пытаясь понять, что произошло, а я кинулся в воду, чтобы потушить загоревшуюся одежду.

Тем временем вмиг отыскался мой обидчик. Ему, видно, было невдомек, что я солирую не сам по себе, а потому что Коваленко мой друг. Теперь этому недотепе кулаками объясняли его ошибку, и уже струйка крови ползла у него из носа.

— Придурки! Сам черт пел в этом проклятом еврее! — не сдавался парень. — Погодите, этот жиденок всех вас приберет к рукам!

Но его никто не слушал. Еще несколько ударов, и мой обидчик смолк. Пусть кричит, что хочет, отныне я мог быть уверен в надежной защите.


Эта недельная глава — самая большая из всех глав Торы. В ней, среди прочего, рассказывается о подсчете семейств левитов и той службе, которую им поручил Всевышний в пустыне. Также глава повествует о заповедях назира (назорея), благословении коэнов, обряде сота и о многом другом. Читать дальше

Недельная глава Насо

Рав Ицхак Зильбер,
из цикла «Беседы о Торе»

Комментарий рава Ицхака Зильбера к недельной главе «Насо»

Объяснение текста благословения коэнов

Дон Ицхак бен-Иегуда Абарбанель,
из цикла «Избранные комментарии на недельную главу»

Б-г благословенный повелел Моше передать Аарону и его сыновьям формулировку благословения коэнов, то есть, точные слова, которыми они будут благословлять общину сыновей Израиля.

Избранные комментарии к недельной главе Насо

Рав Шимшон Рефаэль Гирш,
из цикла «Избранные комментарии на недельную главу»

Всякое прегрешение против нравственности порождено помрачением рассудка. Нравственная истина и истина логическая — синонимы, и человек может согрешить, только если лишится сперва истинной перспективы.

Кто учит Торе сына ближнего, как бы дает ему рождение. Насо

Рав Зелиг Плискин,
из цикла «Если хочешь жить достойно»

Мы должны брать пример с Аарона, брата Моше. Он мирил людей, поэтому в Торе в качестве родословной упомянуты его потомки.