Статьи Аудио Видео Фото Блоги Магазин
English עברית Deutsch
Автобиографическая книга еврейского подростка из Польши. Издательство Швут Ами

У реки Вепш немцы сражались отчаянно: они понимали, что это один из последних рубежей на польской земле. На западном берегу реки спешно возводились укрепления — там были сосредоточены главные силы немцев. Но, чтобы немного выиграть время и продержаться подольше, на другом берегу были оставлены укрепленные объекты.

Перед польской армией стояла двойная задача: во-пер­вых, захватить небольшую железнодорожную станцию, ко­торая будет очень важна для доставки понтонов, необходимых при форсировании реки. А во-вторых, переправиться через Вепш и освободить Люблин — один из круп­нейших городов Польши.

Железнодорожные пути шли вдоль возвышенности, где немцы хорошо укрепились и сосредоточили много артиллерии. С этой высоты они могли контролировать всю окрестность, включая станцию.

Майор Балабанов сказал:

— Чем скорее мы возьмем станцию, тем быстрее переправимся через Вепш и тем меньше укреплений встретим на другом берегу. Наша артиллерия не могла выбить врага с высоты. Придется сделать это с помощью наших танков!

Ответственным за операцию назначили капитана Галивкова. За последние несколько дней в нашем подразделении погибло четыре танка: мой взвод потерял два, и в другом взводе было подбито тоже два. Люди устали от бес­прерывных боев, нервы у всех были на пределе. Но нам сообщили хорошую новость: по данным разведки, у немцев танков не было.

Я был назначен командиром колонны из трех танков. Таким образом, в лесу около высоты было сосредоточено всего семь наших Т-34. Как обычно, перед боем мы с Га­ливковым вышли к краю леса, чтобы осмотреть местность. К нам подошли два офицера из польского пехотного подразделения и подтвердили, что разведчики не обнаружили у немцев танков, но на высоте много пушек и пулеметов. Склон высоты был очень крут, и мы удивились, как им удалось затащить наверх артиллерию. Офицеры объяснили, что противоположный склон более пологий, даже танки без труда могут подняться наверх. Для нас это было чрезвычайно важно: ведь бой на крутом склоне очень опасен для танков — при смещении центра тяжести 35-тонная ма­шина может перевернуться. Дополнительную опасность пред­ставляла отдача после выстрела из пушки танка. А перевернувшись, танк легко мог самовозгореться от собственных топливных баков!

— Предлагаю такой план, — сказал Галивков. — Мой взвод пересекает поле и двигается на высоту. Враг сосредоточится на моих танках, а вы поведете свой взвод вокруг высотки под прикрытием леса и внезапно атакуете противника с тыла!

Операция началась. Пока взвод Галивкова был в поле моего зрения, я видел, как танки на полной скорости мчатся к высоте под огнем немецкой артиллерии. Один танк был подбит почти сразу. Оставшиеся три продвигались к цели, зигзагами уходя от снарядов.

Обогнув высоту, я заметил на склоне клубы пыли. Я решил было, что это немцы спасаются бегством на грузовиках и вездеходах. Но вот пыль осела, и я отчетливо увидел — в нашем направлении идут пять немецких танков.

— Вижу пять немецких танков! — быстро передал я по радио Галивкову. Тот ответил:

— Вперед! Мы поймаем их под перекрестный огонь!

В бою главная задача танкового экипажа — уничтожить танки противника, потому что своей огневой мощью и мобильностью они могут дезорганизовать пехоту. Поэтому в случае обнаружения вражеских танков все действия приостанавливаются, пока те не будут уничтожены.

Опередивший свой взвод танк Галивкова развернулся и начал спускаться с высоты, а два других у подножия прикрывали его огнем. Немецкие танки, не подозревая, что в лесу, совсем рядом, стоим мы, стали обстреливать взвод Галивкова, и попали под наш перекрестный огонь. Через несколько минут три из пяти танков загорелись. Но и фашистам удалось вывести из строя две машины Галивкова.

Когда дым чуть рассеялся, я обнаружил, что один из двух уцелевших немецких танков — огромная «пантера», для которой наш Т-34 слишком несерьезный противник!

Я тут же сообщил плохие новости Галивкову и предложил атаковать немцев, чтобы дать ему возможность спу­ститься.

Но Галивков ответил:

— «Пантеру» беру на себя! — Его танк находился на склоне выше «пантеры», и он, вероятно, намеревался использовать свое позиционное преимущество.

Все еще находясь в укрытии, мой взвод подбил четвертый вражеский танк, и я видел, как пытавшиеся спастись фашисты выбирались наружу и попадали под огонь нашей пехоты.

А между тем танк Галивкова на крутом склоне принял бой с «пантерой». Чудовищный танк постоянно менял по­ложение, но вдруг на месте развернулся на 360 градусов! Я облегченно вздохнул. Это могло означать, что повреждена гусеница или ведущее колесо, таким образом, танк обездвижен. Но когда я снова взглянул туда, то увидел ужасную картину: танк Галивкова, переворачиваясь, летел с го­ры, в огне и клубах дыма!

Хотя у «пантеры» осталась в действии только одна «но­га», танк все еще представлял серьезную опасность из-за своей башни, мощной пушки и пулеметов, которые могли действовать в различных направлениях. Покончив с Галивковым, «пантера» направила огонь против нашего маленького Т-З4.

Мы все еще находились под прикрытием деревьев. Я приказал своему взводу сосредоточить огонь на корпусе «пантеры», в то время как я целился в пушку и башню. Снаряды «пантеры» ложились рядом с нами, и мы продвинулись глубже в лес, чтобы получше укрыться.

Вдруг раздался оглушительный взрыв. Никто из нас не пострадал, но одна гусеница оказалась поврежденной — теперь мы тоже не могли двигаться. Я сообщил об этом двум другим экипажам, добавив, что мы можем продолжать стрельбу. Неожиданно стало трудно дышать. Через вентилятор в башне начал поступать удушливый дым. Мы стали кашлять и задыхаться.

Я открыл люк: вокруг горел лес, все пылало. Водитель не мог вывести танк из огня, так как гусеница была повреждена. Немцы, решив, что с нами покончено, перенесли огонь на два других наших танка, но нам угрожала еще одна опасность: наши собственные топливные баки могли взорваться в любую минуту!

Я приказал экипажу немедленно покинуть танк, но вопрос был в том, как это сделать? Через верхний люк выбраться было невозможно — мы сразу стали бы мишенью для вражеских снайперов. Внизу в танке находился запасной люк, предназначенный для подобных ситуаций, но открыть его мешали корни деревьев.

Оставалось одно: выбираться через узкий и неудобный люк водителя. Мои товарищи стали осторожно протискиваться наружу. Пока они скользили по горячей стали, я снова взглянул в перископ и увидел, что «пантера» все еще ведет огонь по нашим танкам. Я воззвал к Б-гу: «Спа­си нас всех! Сделай так, чтобы мой танк не взрывался еще хоть минуту! И пусть рассеется дым перед моим прицелом, чтобы я смог еще раз выстрелить по “пантере”!»

Мой радист дернул меня за ногу, это означало, что все уже выбрались наружу. Я прицелился и в последний раз нажал на педаль пушки. Определить, попал я или нет, было невозможно — все кругом застилал дым. Выбираясь наружу, я почувствовал легкую боль в шее, как будто меня укусила пчела, но не обратил на это внимания.

Прижимаясь к земле, мы быстро отползли от танка и, добравшись до опушки леса, увидели, что экипаж «панте­ры» выбирается из горящего танка прямо под огнем нашей пехоты, которая с криками «ура!» поднялась на штурм вы­соты. Впереди пехоты мчались два танка из моего взвода!

Только теперь я почувствовал боль в шее и тепло на спине. Дотронулся рукой — кровь! От слабости закружилась голова, но прежде чем потерять сознание, я успел прошептать: «Шма Исраэль…»

…Очнулся я в полевом госпитале, в большой палатке, где было много раненых — и поляков, и русских. Так при­ятно было лежать на кровати после стольких ночей, проведенных на земле или на ящиках со снарядами внутри танка.

«Значит, я ранен», — подумал я. Попытался поднять руки — обе на месте, пошевелил ногами — двигаются, провел руками по телу — порядок. Почему же тогда я в госпитале? Я хотел повернуть голову направо, но не смог, налево — тоже никак. Потрогал шею руками и почувствовал под рукой плотную повязку. Я стал звать сестру.

Появилась молоденькая девушка в белом. Она пощупала мой пульс и улыбнулась:

- Наконец-то вы проснулись! Двое суток подряд спали!

Я хотел спросить, что у меня с шеей, но медсестра не дала мне говорить:

— Не беспокойтесь, рана не тяжелая! Доктор говорит, что вам повезло. Если бы пуля прошла на миллиметр глубже, вам бы грозил паралич или… Так сказал доктор. А сейчас у вас все в порядке. И крови вы потеряли немного, так что через несколько недель будете, как новенький.

Она опять улыбнулась и ушла. Я вспомнил, как, выбираясь из танка, ощутил укус пчелы. Значит, это была пуля, рикошетом ранившая меня в шею.

Поправлялся я быстро, и вскоре мне разрешили ходить по госпиталю. Однажды привезли новую группу раненых, и я смотрел, как сестры перевязывают их. Дневальный подбирал грязную форму и бросал ее в грузовик. И тут меня охватила страшная тревога: а где же моя форма? Где мои тфилин, Танах и календарь, которые всегда были у меня в кармане?

Я бросился к старшему дневальному, чтобы узнать, куда отвозят форму. Он ответил, что это довольно далеко, километра за три, во временной прачечной, где всю форму подвергают санобработке и стирают.

— А можно мне поехать с вами? — спросил я.

— Ни в коем случае! У нас строгое указание от врачей: никто из раненых и больных не должен там находиться. Ведь можно подцепить заразу от грязного белья!

Сердце у меня оборвалось: мои тфилин! Все эти годы я так берег их, постоянно носил с собой, а теперь они пропали!

Около госпиталя я заметил немецкий мотоцикл. Вероятно, он был трофейным и принадлежал какому-нибудь офицеру или врачу. Я никогда не водил мотоцикл, но решил, что если я управлял танком и трактором, то наверняка справлюсь и с мотоциклом. В коляске мотоцикла было несколько бутылок виски и винтовка. Как был, в больничной пижаме, я вскочил в седло и рванул с места. О последствиях я не думал: только бы найти мои тфилин!

Среди поля я заметил столб густого дыма и пара. Это и была полевая прачечная, кипел огромный котел, а вокруг лежали кучи грязной формы. Четыре пожилых санитара бросали форму в кипящую воду. Я подлетел к ним и сказал, что у меня в одном из карманов ручная граната. Они рассмеялись:

— Ты думаешь, мы такие дураки! Перед стиркой мы проверяем все карманы!

Тут я обратил внимание, что польская форма отсортирована в отдельную кучу. Я предложил каждому санитару по бутылке виски, если они помогут найти мои брюки. Они все бросили и начали искать. На каждой связке белья была метка с датой получения, и, поскольку польской формы было мало, мы быстро нашли мои вещи. И я наконец-то получил обратно мои драгоценные тфилин!

Когда я вернулся в госпиталь, меня уже дожидался взбешенный водитель мотоцикла.

— Ты за это ответишь! — заорал он. — Знаешь, чей это мотоцикл! Доктора Кравеца, главного хирурга! Иди за мной!

Доктор Кравец? Услышав еврейское имя, я немного успокоился.

Около палатки стоял маленький домик, служивший операционной, а рядом с ним — небольшое помещение, кабинет доктора Кравеца. Сначала доктор сурово отчитал меня за неосторожность.

— Вы знаете, как наши партизаны добывают мотоциклы? Через дорогу натягивают тонкую проволоку, немцы едут на большой скорости и не замечают ее. Представляете, что происходит дальше? Теперь бандиты из Армии Крайовой проделывают это же с нами. А вы сорвались на полной скорости! Вам повезло, что вы еще живы!

Потом он поинтересовался, куда я ездил и почему украл виски. Я сказал, что у меня в кармане были фотографии моих родителей и я хотел вернуть их во что бы то ни стало.

— Покажите! — потребовал он. В замешательстве я пробормотал, что покажу, когда мы останемся наедине. Доктор приказал солдату и медсестре выйти из кабинета. Тогда я достал мои бесценные тфилин и протянул ему со словами:

— Я не расставался с этим всю войну, они всегда были со мной со дня 6ар-мицвы.

Его глаза наполнились слезами. Он сказал:

— Я тоже, бывало, накладывал тфилин, пока мне не исполнилось восемнадцать лет. Мой отец был портной, любавический хасид. Я бы, наверное, тоже стал портным, но пришла революция, и я стал хирургом. — Он вытер глаза и добавил: — Вы должны были отправляться на фронт через неделю, но я оставляю вас здесь еще недели на три. Они должны закончить войну без вас!


Со второй ночи праздника Песах, 16 нисана, мы начинаем т.н. «исчисление омера», «Сфират аОмер». Тора повелевает нам отсчитать семь недель, то есть 49 дней Читать дальше