Содержание

В знак благодарности
Предисловие Дворы
Введение

Часть первая. РАССВЕТ

Пролог
Глава 1. Почему же ее подбросили?
Глава 2. Взять ребенка с собой...
Глава 3. Девочку не будут звать Нефритовый Лед!
Глава 4. Вэнь Ю-Бинг родилась 6 мая 1972 года в Тайпее, на Тайване, в Китайской республике...
Глава 5. Центральный суд и государственный приют
Глава 6. Удочерение Хсин-Мей
Глава 7. Ввезти ребенка в Соединенные Штаты непросто!

Часть вторая. ЗАРНИЦА

Глава 1. Через Аляску домой и в Новый дом...
Глава 2. Рош-а-Шана
Глава 3. Ортодоксальный раввин из общины Шаарей Эмет
Глава 4. Консервативный раввин из синагоги Бней Эмет, духовный наставник прогрессивной общины Ор Эмет
Глава 5. Гиюр по Галахе
Глава 6. Еврейская семейная служба
Глава 7. Занятия китайским языком
Глава 8. Университетский клуб Бейт-Гиллель
Глава 9. Система еврейских законов
Глава 10. Первенец Довик

Часть третья. ВОСХОД

Глава 1. Носить кипу
Глава 2. Возвращение на Тайвань
Глава 3. Еврейский центр в Тайпее
Глава 4. Сукот: построить суку
Глава 5. Галилея
Глава 6. Царица суббота
Глава 7. Визит в Гонконг
Глава 8. Евреи не едят свинину
Глава 9. Поезд в Каошунг
Глава 10. Китайское письмо
Глава 11. Философия Конфуция

Часть четвертая. ЗАРЯ

Глава 1. Кипа - это символ или Чокнутый Кипоноситель
Глава 2. Еврейская школа
Глава 3. Флорида и местная еврейская община
Глава 4. Соседи-хрестиане
Глава 5. Сфира и хор
Глава 6. Статья про брак с неевреем

Часть 5. УТРО

Глава 1. Иерусалимский квартал Шмуэль а-Нави. Ешива Ор Самеах
Глава 2. Двора - белая ворона. Остаться в Израиле
Глава 3. Песах в Балтиморе в Талмуд Тора «Шаарей а-Плейта»
Глава 4. Бат-мицва

Эпилог

Послесловие Рахели

Дневник Дворы

Словарь

В знак благодарности

НЕДАВНО Я ПОБЫВАЛ на бар-мицве сына наших близких друзей, доктора Ларри Кларистенфельда и его жены. На сеудат мицве — праздничной трапезе — выступил рабби Авраам Гуревич шлита — глава ешивы «Нер Моше». Он напомнил о заповеди, обязывающей каждого из нас иметь свой личный свиток Торы.

Человек, написавший для себя такой свиток собственной рукой, «будет достоин высокой похвалы».

В Гемаре (трактат Сатедрин 216) Раба говорит: «Даже если родители оставили человеку в наследство свиток Закона, он обязан, тем не менее, списать с него свою личную копию.» Поскольку Книгу запрещено переписывать по памяти, для такого копирования необходимо всегда иметь под рукой другой свиток или факсимиле — в качестве образца.

«Вот так и каждый человек, — продолжал рабби Гуревич, — с детства обязан создавать для себя свою личную Книгу, свою собственную “Книгу жизни”, — но насколько счастливее жребий того, кто, подобно нашему сегодняшнему имениннику, имеет перед глазами образец родительского текста — пример жизни согласно Торе, исполнения мицвот, — с которым он может сверять, с которого он может копировать свою личную жизнь.»

Слушая рабби Гуревича, я думал о том, как точно его слова характеризуют семью Кларистенфельдов. Но одновременно я думал и о тех многочисленных людях, подобных мне или моей жене, которые выросли в семьях, не следовавших традиции.

У них не было «текста, с которого можно было бы копировать свою жизнь», но и они, по милости Всевышнего, со временем нашли свой путь к жизни по Торе.

Что можно сказать об их родителях? Я вспомнил, как часто мне приходилось становиться свидетелем отчуждения, возникавшего между такими родителями и их недавно вернувшимися к Торе детьми. Как это печально, как ненужно…

Ко всякому свитку Торы прилагаются специальные деревянные палочки, их называют эцей хаим («древки жизни»), которые поддерживают пергамент по мере его развертывания по ходу годичного цикла еженедельных чтений.

Нам с женой выпало счастье вырасти в семьях, где дети всегда могли получить от родителей то поощрение, помощь и полные любви наставления, которые дают силу и уверенность, необходимые, чтобы начать свою собственную «Книгу». Пусть свиток, полученный нами от наших родителей, и не был полон — но мы, бесспорно, ощущали постоянную поддержку наших эцей хаим. Ни эта книга, ни то, что в ней рассказано, не имели бы места, просто не существовали бы, если бы не самоотверженная поддержка, оказанная нам родителями моей жены, Френсис и Максом Шапиро, моей матерью Мириам Баумель Шварцбаум и моим отцом Давидом Шварцбаумом, благословенна его память. Постоянная поддержка и поощрение со стороны наших братьев — Ирвина Шварцбаума и его жены Сион, Роберта Шапиро и его жены Нэнси — также вызывают у нас чувство глубокой признательности.

Соизволением Всевышнего нам была дана возможность неоднократно сталкиваться с людьми, глубоко укорененными в жизни по Торе, которые щедро делились с нами отдельными фразами, абзацами и даже целыми страницами из свитка их собственной жизни. Без этих образцов, этих наставлений и этих вдохновляющих примеров мы бы вряд ли вообще осмелились взяться за составление нашего собственного скромного текста.

Мы хотели бы выразить искреннюю и глубокую благодарность Чарльзу Шрайберу и его супруге, благословенна их память, рабби Шмуэлю Фридлеру с супругой, рабби Давиду Краузе с супругой, рабби Эдварду Абрамсону с супругой, рабби Элимелеху Бриску с супругой, рабби Эдварду Дэ-вису с супругой, рабби Янкелю Кацу с супругой, рабби Кал-ману Розенбауму с супругой, рабби Шалому Голду, рабби Эли Рубину, Моше Спайзеру, Ирлу Тунику, Мордехаю Рабиновичу и рабби Арье Бецалелю, руководителю школы Ноам.

Особо следует упомянуть имя рабби Носсона Гейслера, который был моим опытным проводником и наставником в ходе наших ежедневных уроков Талмуда, по-настоящему открывших передо мной мир Торы.

Хеврута — это больше, чем друг, пожалуй, больше, чем учитель. Это слово обозначает привязанность и связь, которые преображают и возвышают человеческие отношения. Какое счастье иметь сразу трех таких хеврутот! [Хеврута (ивр.) — напарник, коллега по изучению Талмуда] Моя сердечная благодарность Гершону Дэвису, рабби Иегошуа Фрейлиху и доктору Ларри Кларистенфельду.

Перенося свиток Торы с места на место, мы должны держать его как можно ближе к сердцу, всячески избегая опасности проявить даже тень неуважения к Книге. Я несу в своем сердце уважение и глубокую благодарность всем упомянутым выше людям. Все недостатки или ошибки этой книги проистекают из моей собственной неумелости. Да не умалят, не обидят, не оскорбят они других людей.

Эта история начинается в весьма отдаленных местах, в той части Китая, откуда начался наш собственный долгий духовный путь. Как сказано у пророка: «Вот, одни придут издалека; и вот, одни от севера и моря, а другие из земли Синим». (Йешаия, 49:12)

Все наши китайские и тайваньские друзья всегда будут жить в наших сердцах, но о некоторых из них следует сказать особо. Чинь-Лан Цзы и Эли Хаан с их семьями проявили по отношению к нам исключительную доброту и тепло, за которые мы будем им благодарны навеки. Тойо Чоу и Цао Чэн Ван-Суй за долгие годы знакомства стали нам почти родными. При всем несходстве наших культур, мы оказались способными делить с ними радости и печали и, в результате, сблизиться друг с другом.

Неожиданным подарком судьбы оказалось то, что в ходе подготовки этой книги мы познакомились с Яаковом Фельд-хаймом и штатом его издательства «Фельдхайм паблишерз», в особенности с рабби Бен-Ционом Собелем, Пешем Фишером и Харви Клинерманом. Помощь Мэрси Табак была совершенно бесценной. Ее профессионализм и компетентность существенно сказались на качестве этого издания.

Самая глубокая моя благодарность принадлежит моей жене Рахель, которая в значительной степени ответственна за появление этой книги. В ее чуткости, понимании и постоянной поддержке я почерпнул стимул и силы, необходимые для осуществления этого и многих других начинаний.

И, наконец, я должен поблагодарить мою дочь Двору, которая была причиной и движущей силой всех событий, изложенных на последующих страницах. Да удостоит ее Всевышний счастья создать семью, которая посвятила бы свою жизнь изучению Торы и исполнению мицвот!

Предисловие Дворы

СКАЗАТЬ ПО ПРАВДЕ, я никогда раньше не писала предисловий! Но ведь все в жизни когда-то делаешь в первый раз — вот и это тоже.

Поначалу, когда отец заговорил о своем намерении написать книгу про всех нас и спросил меня, что я об этом думаю, я ответила: «Ни за что!» Сказать по правде, мне вовсе не улыбалось, чтобы весь мир знал обо мне, и совсем уж неприятно было думать, что каждый, кому только угодно, сможет заглянуть в мой дневник и в мою личную жизнь.

Но когда отец объяснил мне, что он хочет написать эту книгу, чтобы укрепить в людях веру, дать им ощущение уверенности и, может быть, хоть немного приблизить их к еврейству, показав, как велик Всевышний, и как Он помогает нам, идя Своими скрытыми, неисповедимыми путями, я подумала про себя — «Послушай, но это же чистейший эгоизм возражать против такой книги только по своим личным, ничтожным причинам.»

Как только я поняла замысел отца, я тотчас с ним согласилась. И вот эта книга перед вами!

Последняя ее часть действительно написана мной, и все, что там написано, абсолютная правда.

Быть китаянкой в любой стране, кроме Китая, разумеется, трудное дело, а уж в Израиле особенно, но я открыла, что в этом есть и своя забавная сторона!

Я только хотела бы добавить, что хотя я по рождению китаянка, чувствую я себя на сто процентов еврейкой, если вы понимаете, что я этим хочу сказать.

В своей речи на бат-мицве я уже сказала однажды, что мне, в сущности, вовсе не пришлось решать, кем быть, потому что я всегда ощущала, будто всю свою жизнь была еврейкой. Я просто не могу припомнить, когда я ею не была! Все мои друзья считают меня «одной из наших» и, как сказала моя подруга Эппи, даже забывают порой, что я немного китаянка!

Я хотела бы поблагодарить нескольких очень близких и дорогих мне людей, потому что именно они помогли мне стать тем, кем я сегодня стала. Список получился длинный, но если бы я вздумала поблагодарить всех, кто мне вообще когда-либо помогал, этот список оказался бы длиннее самой книги!

Прежде всего, громадное спасибо всем моим большим друзьям — Юдит Ланцицки, которая и после переезда в Мон-си осталась очень близким и дорогим мне заморским другом;

Нуми Силвер, которая всегда помогала мне в трудные минуты и продолжает помогать, даже переехав в Гэйтсхэд; Мири-ам Гейслер, которая всегда оказывалась рядом, когда мне нужно было выплакаться или чем-нибудь поделиться; и последней по счету, но не по важности — моей лучшей подруге Эппи Толедано-Ласри, которая прошла со мной огонь и воду и всегда была мне скорее сестрой, чем просто другом. Спасибо ей за все это — и за все вообще! Громадное Мазаль Тов на ее свадьбу и куча Гацлахот ей и Джемми. Спасибо всем, кто всегда держал мою сторону!

Затем, я хотела бы поблагодарить Дани Каца — за то, что он был мне как «старший брат», за то, что он выслушивал

меня и решал все мои проблемы, и еще за то, что он вселял в меня столь необходимую мне уверенность!

И еще я хочу сказать огромное-преогромное спасибо всей семье Фридманов — Мойше, Хенни, Зеви, Рухи, Малке, Ми-риам. Пинки и Переле — дом которых стал мне «родным на чужбине».

С каждым прошедшим годом моя дружба с моими бабушками и дедушкой становится все теснее и теснее, и я надеюсь, что так будет и дальше. И хотя нас разделяют семь десятилетий и тысячи миль, я чувствую мою «Бубби» Шварцбаум такой близкой, как будто нас ничто не разделяет. Я надеюсь подарить много нахес моим двум замечательным бабушкам и моему замечательному дедушке.

Моя особая благодарность ребецин Рухаме Шайн за трогательные слова наставления и поддержки.

А самое большое мое спасибо, конечно, маме и папе и Дови, Давиду, Шмулику и Юди — за то, что они такая замечательная, самая лучшая в мире семья! Спасибо вам, мама и папа, за то, что вы всегда наставляли меня на правильный путь, всегда проявляли чуткость и понимание и всегда вовремя приходили со словами утешения. Я надеюсь, что с помощью Всевышнего я вырасту такой, какой вы бы хотели меня видеть.

И здесь уместно, наконец, поблагодарить самого Всевышнего за то, что Он дал мне таких замечательных родителей, и попросить Его, чтобы, с Его соизволения, эта книга сделала свое дело, помогла сблизить весь Народ Израиля и этим способствовала приходу Мессии вскоре, в наши дни — амен!

Введение

ЛЮДИ, ЗНАКОМЫЕ с нашей необычной историей, часто спрашивали меня: «Почему бы Вам не написать об этом книгу?» Столкнувшись с этим вопросом не раз и не два, я начал всерьез задумываться, не поделиться ли мне нашими необычными переживаниями с более широкой аудиторией. Я начал с того, что стал записывать отдельные воспоминания, и, к своему изумлению, обнаружил, что я способен чуть ли не дословно восстановить беседу, которая происходила много лет назад. Смутно припоминаемые события внезапно приобрели четкие очертания, и не успел я опомниться, как передо мной уже лежала готовая рукопись. Но теперь уже люди задают мне прямо противоположные вопросы. Например: «Зачем Вы вообще написали эту книгу?»

На то есть несколько причин.

Сегодня все больше и больше еврейских семей всерьез подумывают об усыновлении или удочерении ребенка — либо как об альтернативе своей бездетности, либо как об акте бескорыстной помощи попавшему в беду ребенку. Я надеюсь, что моя книга придаст этим людям больше уверенности, если они вообще испытывают какие-нибудь колебания в этом святом и важном деле. В то же время я надеюсь, что она даст им представление о некоторых галахических вопросах, связанных с отношениями между еврейскими родителями и их приемным ребенком, не говоря уже о бесчисленных благих последствиях такого шага.

Я датирую свое формальное вступление в мир соблюдения еврейских традиций 12-м числом месяца ияра 5736-го (1976 по европейскому летосчислению) года. В этот день, пройдя погружение в микву, наша приемная дочь-китаянка стала дочерью Народа Израиля.

События, предшествовавшие этому дню, и те, что последовали за ними, как раз и составляют содержание этой книги. Поскольку к тому дню я был уже взрослым тридцатишестилетним человеком, естественно заключить, что я попадаю в категорию тех евреев, которых называют хозрим бе-тшува. Это название вызывает сложный комплекс ассоциаций, и, в каком-то смысле, моя книга, вероятно, является также автобиографическим анализом внутренней динамики «человека, вернувшегося к вере».

Конечно, каждый представитель этой группы проходит свой уникальный путь, но я убежден, что какая-то часть описанного мною жизненного опыта является нашим общим достоянием. Я думаю, в частности, что то чувство разочарования и гнева, которое я испытал, вначале — при столкновении с секулярной еврейской общиной, а позднее — познакомившись с некоторыми особенностями ортодоксального истеблишмента, не раз охватывало и других, мне подобных. Я пытался быть предельно честным, питая искреннюю надежду, что мои читатели придут к тем же выводам, к которым в свое время пришел и я, а именно — что эти чувства, — гнева и разочарования — хоть и вполне объяснимые, не идут на пользу ни самому человеку, ни Народу Израиля в целом.

Написано, что после того, как Адам и Хава вкусили от Древа Познания, «открылись глаза у них обоих, и узнали они, что наги». (Берешит, — «Бытие» — 3:7) После того, как я вкусил от плодов Торы, мои глаза тоже открылись как бы в первый раз. Все, что я видел прежде, казалось теперь иным, и я осознал, что я наг. Я осознал, что мои подлинно еврейские познания ничтожны. Мой разум бесплоден.

Эта неукорененность в истинной мудрости Торы породила во мне ощущение неуверенности и время от времени толкала меня на неуместные или грубые высказывания и поступки.

Когда свет Торы открылся мне впервые, все на некоторое время поплыло у меня перед глазами; сама еврейская община вдруг представилась мне нагой. Я увидел, что некоторые представители религиозного истеблишмента ведут образ жизни, не соответствующий моим новообретенным религиозным идеалам, и мое новое, обостренное зрение обнажало это несоответствие. Мой гнев был особенно резким, потому что разочарование было болезненно острым. Сегодня я понимаю, что во многих случаях я проявлял недостаточное уважение даже к тем, кто явно был более меня сведущ в мудрости Галахи.

Со временем я понял, что правильно поступает тот, кто, осознав личные и общинные отступления от идеала, не бичует в гневе и раздражении всех других, а предъявляет требования прежде всего к самому себе, стремится искоренить в первую очередь свои собственные недостатки и лишь затем обращается к исправлению пороков общины, действуя при этом в духе агават Исраэль, еврейской любви к ближнему. Таков один из уроков, к которым я хотел бы подвести своих читателей.

Исходным толчком к написанию этой книги было желание рассказать о еврейской девочке, которая случайно родилась китаянкой и случайно оказалась моей дочерью. То, как Двора справлялась и продолжает справляться с трудностями

своего необычайного положения, может послужить примером для всех тех, кто по той или иной причине ощущает, что он чем-то отличается от всех других, что он — иной.

Именно эта ее «инакость» стала причиной, побудившей нас отправиться в путешествие, необычайность которого превзошла все, что мы могли себе вообразить; ибо пройденные нами географические расстояния кажутся ничтожными в сравнении с духовными вершинами, на которые нам пришлось подниматься.

Бамбуковая колыбель, в которой мы укачивали нашу крохотную китайскую дочку, стала для нас символом нашего собственного пути к открытию великого еврейского духовного наследия.

В далекой стране, где шорох бамбуковых полей вторит рокоту моря, мы услышали голос, который позвал нас домой. Мы не знали тогда, что этот голос пришел из глубин наших собственных душ. Но именно тогда мы впервые обратили наши сердца к Всевышнему, и Он ответил на наши молитвы. Колыбель покачивалась на мягком китайском ветру по своей собственной воле, и точно так же события нашей жизни обретали свою собственную направленность и цель.

Из нашей бамбуковой колыбели мы ступили в мир древней и вечной мудрости. Мы пробовали наши едва прорезавшиеся зубы на хлебе Торы и учились ходить, прибегая к помощи Пророков; нашими первыми словами были слова благочестивой молитвы. Каждый новый день занимался зарей новых откровений, и вера в Всевышнего наполняла нашу жизнь ежедневной радостью.

Теперь мы знали, что рука Всевышнего простирается повсюду. Каждое событие, происходящее в мире, каждый наш вдох и выдох есть выражение Его воли, хотя многие и отказываются признать Его существование. Временами свидетельства Его активного вмешательства в человеческие судьбы настолько очевидны, что даже самые закоренелые скептики не могут отрицать Его вездесущность и всемогущество.

Этот рассказ изобилует такими свидетельствами. Поведав о них, я надеюсь помочь скептикам, а заодно и всем остальным, расслышать тот голос, что зовет их «домой», помочь им выбраться из колыбельных потемок в мир, пронизанный светом Торы.

Часть первая. РАССВЕТ

Вечером водворяется плач,
а с рассветом - радость.
Псалмы, 30:6

Пролог

КАЖДАЯ УХОДЯЩАЯ МИНУТА этого раннего утра выбрасывала все новые толпы людей из подходящих к платформам поездов на вокзальный перрон. Автомобильный гул нарастал по мере того, как все больше мотоциклов и велосипедов вливались в грохочущий поток автобусов, автомашин и такси. Су-Ин наблюдала за вокзалом, прячась в дверном проеме напротив. Она стояла одиноко и неподвижно, не сливаясь с потоком торопившихся по своим делам людей. Потом она перевела глаза на циферблат больших часов над вокзальным входом. Шесть тридцать пять. Еще немного, подумала она, и наступит самый суматошный час.

Предрассветный дождик смешался с вечной городской пылью, и теперь город был окутан серой пасмурной дымкой. Стоя в своем укрытии с самого рассвета, Су-Ин видела, как луна уступает место солнцу, медленно поднимающемуся над Восточными Воротами. Утренний холод уже смягчился, но она все равно ежилась, как в ознобе, и куталась в свою тонкую шелковую кофту. В душе ее все застыло, как в темных водах пруда, что тянулся вблизи дедова дома в деревне. Чувства и мысли смешались. Разум блуждал где-то далеко. Две пожилые, одетые в черное женщины прошли рядом с ней, шаркая крохотными ступнями, с детства изуродованными тугими бинтами; стайка одинаково одетых школьников, щебеча как болтливые птицы, подпрыгивая и приплясывая, промчалась по тротуару; уличный разносчик, низко согнувшись под тяжестью своего товара, громко предлагал покупателям какую-то яркую птицу в плетеной клетке — Су-Ин почти не замечала прохожих, не видела никого и ничего вокруг.

Еле слышный плач, больше похожий на шепот, донесся из крохотного свертка, который она плотно прижимала к груди, и Су-Ин вздрогнула, словно внезапно пробудившись от тяжкого сна. Чувство бесконечной усталости и одиночества переполняло ее. Она ощущала боль и изнеможение. Плач стал настойчивей и громче. Су-Ин посмотрела на сверток. Личико ребенка было блестящим и мокрым от слез.

ПО ЧЕТВЕРГАМ профессор Алан Шварцбаум неизменно выходил из дома ровно в 5:45 утра. В этот день он должен был ехать в Тайчунг, находившийся в самом центре острова. Поездка было долгой, тем более, что приходилось сначала добираться из маленькой рыбацкой деревушки Тамсуй до Тайпея, а оттуда еще два с половиной часа поездом до университета.

Этот американский профессор преподавал социологию и трудовые отношения сразу в трех тайваньских университетах, разбросанных по всему острову — все это за счет стипендии, предоставленной ему Фулбрайтовским фондом.

Экзотическое жилище на вершине холма, в котором жили Шварцбаум с женой, было предоставлено им китайскими властями.

Выйдя в это утро из дома, он на миг задержался, пораженный необычайной красотой занимавшегося рассвета. Уходящая пора майских дождей, пришедших с Китайского моря, оставила за собой белую пелену облаков, повисшую на горных вершинах. Последние следы ночи отливали черным на багрово-зеленом фоне разгоравшегося утреннего неба. Спускаясь узкой дорожкой по склону холма, Шварцбаум видел, как пробуждается внизу деревня. С грохотом раскрывались окна продовольственных лавок, где прохожим предлагались суп из белой фасоли и хрустящие ломти хлеба. Крестьяне с их волами уже казались далекими движущимися цветными пятнами в глубине рисовых полей. Сонные собаки и кошки потягивались и зевали, приветствуя новое утро, и где-то вдали, за ивовой рощей, поднимались в воздух слова чьей-то радостной песни.

Су-Ин понимала, что пришло время действовать. О, если бы все сложилось иначе, если бы ребенок был мальчиком, если бы не разница в их происхождении… Острая боль прервала ее размышления. Она знала, что ей предстоит сейчас, и понимала, что оттягивает неизбежное. Выхода не было — судьба оказалась сильнее. Она припомнила старинную китайскую поговорку: «Волна еще бежит, но ее гребень уже падает.»

Она порылась в маленькой сумочке и нашла ручку и клочок бумаги, на котором решила написать несколько слов. Потом, еще крепче прижав ребенка к груди, она решительным шагом пошла через улицу к вокзалу.

У ШВАРЦБАУМА было на выбор несколько возможных маршрутов. Быстрее, но и утомительнее всего было бы отправиться в Тайпей на специальном недорогом такси. Их водители в погоне за заработком старались сделать за день как можно больше рейсов и потому мчались по извивающимся горным дорогам с головоломной скоростью — не случайно они заслужили прозвище «сумасшедшие цыплята». Автобусы были куда безопаснее. Еще один возможный способ передвижения представлял собой местный поезд, который тащился медленнее всего и со множеством остановок, зато удобнейшим образом доставлял своих пассажиров прямо к главному тайпейскому вокзалу.

На полпути вниз по тропинке Шварцбаум решил, что сегодня он поедет в столицу поездом. Ему нравилось путешествовать в шумной компании школьников, которые обычно отправлялись в город в это утреннее время. Этот день не бил исключением. Группки ребят, по двое, трое и четверо, с школьными ранцами за спиной, уже толкались на платформе, прыгали от нетерпения и мало-помалу втискивались в купе вагонов. Наблюдая за ними, Шварцбаум всякий раз ловил себя на том, что невольно начинает улыбаться.

Впрочем, его улыбка тотчас исчезала, стоило ему вспомнить о своей тайной беде. Они с Барбарой были женаты вот уже семь лет. Они вели напряженную, интересную жизнь, заполненную путешествиями, работой и исследованиями. Но все чаще и чаще, особенно в минуты отдыха, когда выпадало спокойное время, они начинали отчетливо ощущать обступавшую их тишину и ту пустоту, которую может заполнить только звонкий голос ребенка.

У входа в вокзал на Су-Ин обрушилась волна шума и суеты. Тщетными были поиски какого-нибудь пустого местечка в углу, где она могла бы оставить свой сверток так, чтобы никто не заметил, как она это делает, но где он был бы потом обязательно найден.

Она сняла с себя кофту, проверила, надежно ли спрятана в кармане записка, и обернула ребенка красным шелком. В эту минуту из общественных репродукторов донеслось очередное объявление, эхом прокатившееся под сводами вокзала. Сотни пассажиров, ожидавших пересадки, поднялись со скамеек и густой, бесформенной толпой двинулись к выходу на платформу.

Скамейка справа от Су-Ин неожиданно оказалась пустой. Она торопливо положила на нее свою красную кофту с ее содержимым и тотчас отпрянула назад; движущаяся толпа сразу же поглотила ее. Руки ее были пусты, сердце — тоже.

ШВАРЦБАУМ ШЕЛ в толпе людей, поднимавшихся по лестнице с местной платформы к главному перрону. Выйдя на перрон, он отбил в автомате билет до Тайчунга, а затем направился в сторону огромного зала в поисках нужной платформы. Внезапно что-то яркое бросилось ему в глаза — красный сверток на пустой вокзальной скамейке. Ему показалось, что сверток шевелится. Подстегиваемый любопытством, он решил глянуть, что это такое.

Крохотные пуговички темных глаз встретились с его собственными. Он потянулся к ребенку, даже не заметив, что портфель выпал у него из рук. Он осторожно поднял сверток и крепко прижал его к груди. Коротенькая записка выпала из кармана кофты и, рискуя потеряться, спланировала на пол.

Стоя чуть поодаль, женщина пристально наблюдала за чужестранцем, поднявшим сверток со скамейки. Постояв еще несколько мгновений, она беззвучно пошла прочь и исчезла за поворотом.

Глава 1. Почему же ее подбросили?

КОМНАТКА, где размещался привокзальный полицейский участок, была небольшой, но чрезвычайно аккуратной — точь-в-точь, как и ее единственный обитатель. Лейтенант Ли оторвал взгляд от рапорта, над которым трудился, и, прежде чем заговорить, снял очки.

Выражение его лица и интонации голоса были предельно вежливыми, но я уловил в них глубоко скрытую настороженность.

«Мы приносим извинения за этот неприятный инцидент. Столь уважаемому гостю не подобает быть вовлеченным в подобные истории. Мы направили ребенка в учреждение, где ему будет обеспечен надлежащий присмотр. Вы испытали определенные затруднения. Позвольте вас больше не беспокоить.»

Инцидент, по-видимому, был исчерпан, однако меня подстегивало неудовлетворенное любопытство. «С ребенком все в порядке?» — спросил я. «Девочка выглядит здоровой. Доктор обследует ее». «Она показалась мне такой крошечной, ей вряд ли больше нескольких дней».

«Вы правы, ребенок родился совсем недавно, — согласился лейтенант. — Даже пуповина еще не отпала. Но девочка выглядит вполне здоровой».

«И часто такое случается? Я имею в виду — часто детей подбрасывают таким вот образом?»

«Не так часто, как раньше. По традиции, мальчики ценятся больше, чем девочки. Муж может развестись с женой, если она не рожает ему сыновей».

Я кивнул, вспомнив, что уже читал что-то подобное. Ли продолжал:

«Я помню, на континенте, когда наступали голодные времена, доходило до того, что родители пытались продавать своих детей, особенно девочек. Но здесь, на Тайване, дела обстоят намного лучше.»

«Тогда почему же ее подбросили?»

«Возможно, причиной была боязнь “утраты лица” — позора, по-вашему. Мать не хотела опозорить свою семью. Будь это мальчик, который продолжил бы род, носил семейное имя, еще можно было бы найти какой-то компромисс, но девочка…»

Лейтенант поднялся со своего стула с жесткой спинкой, давая понять, что беседа окончена.

«Прежде, чем распрощаться, — сказал я, — разрешите мне осведомиться, куда отправлена девочка.»

Ли заколебался и отвел глаза. Потом он достал листок бумаги, четким, аккуратным почерком написал на нем адрес и передал мне листок через стол.

«Еще один вопрос, извините. Там была записка. Что в ней было написано?»

Ли снова помолчал.

Там было сказано: «Кто бы ни нашел этого ребенка — проявите к нему доброту и сострадание, и удача будет сопутствовать всем вашим делам.»

В ЭТОТ ВЕЧЕР мы с Барбарой сидели в салоне нашего маленького домика, располагавшегося в жилом квартале факультета. Мы любили этот дом, хоть он и был очень прост и совсем скудно меблирован. Как и во всех других домах факультетского поселка, его гладкие наружные стены увенчивались крышей, покрытой серой дранкой, а входная дверь была выкрашена в багрово-красный цвет. Соломенные коврики покрывали голые деревянные полы обеих спален, зато в салоне было что-то вроде кушетки, и по вечерам, после ужина, мы любили устраивать там чаепития. За окном, через густые заросли бамбука, виднелись рыбацкие лодки, возвращающиеся домой, — крохотные светящиеся точки на фоне темного залива.

«Я почувствовал себя так странно, когда понял, что это ребенок, — признался я, прерывая долгое молчание, наступившее вслед за моим рассказом о событиях бурного дня. — Я испугался и в то же время ощутил какую-то радость.»

Барбара повернулась ко мне. Ее глаза сияли:

«Ты знаешь, где она находится?»

«Да, в полиции мне дали адрес приюта — это на улице Чунг Хуа.»

«Завтра мы первым же делом отправимся туда, — сказала она, словно читая мои мысли. Я кивнул в знак согласия. — Да, первым же делом.»

Поднимаясь с кушетки, мы заметили, что в заливе уже не было ни одного огонька. Все лодки благополучно вернулись в гавань.

Глава 2. Взять ребенка с собой...

КОГДА НА СЛЕДУЮЩИЙ ДЕНЬ, в половине девятого утра, мы появились по указанному адресу на улице Чунг Хуа, то с удивлением обнаружили, что перед нами находится церковь. Побродив по каменному дворику, мы, наконец, отыскали открытую дверь черного хода, которая вела к деревянной винтовой лестнице.

Мы поднялись на второй этаж, и Барбара осторожно приоткрыла тяжелую, затейливо украшенную дверь. В ту же минуту мы услышали громкий детский плач и едва не задохнулись от тяжелого запаха нестираных пеленок.

Мы оказались в просторной комнате с высоким потолком, заставленной рядами старомодных металлических детских кроваток, в большинстве которых лежали орущие дети. Няни нигде не было видно.

Впрочем, вскоре в узком дверном проходе появилась усталого вида женщина.

Я тотчас обратился к ней:

«Доброе утро, — попытался я перекричать стоявший в комнате гам. — Мы хотели бы повидать девочку, которую вчера нашли на вокзале.»

«Ах, эту! Кажется, она лежит в четвертом ряду, возле стены, где-то посередине.»

Женщина неопределенно махнула рукой в указанном направлении и тут же отвернулась, занявшись своими делами.

Мы принялись тщательно исследовать все кроватки, пока не наткнулись на ту, в которой лежала новорожденная. Ее головка была покрыта блестящими черными волосиками, черты крохотного личика были нежными и тонкими.

Женщина, присматривавшая за детьми, подошла к нам.

«Да, это та самая. Ее принесли только вчера».

«Вы одна присматриваете за всеми этими детьми?» — спросила Барбара, несколько потрясенная увиденным.

«Увы. Иногда удается найти помощницу, но, как правило, я здесь одна.»

«Но как же вы управляетесь?»

«Что поделаешь, подхожу, когда успеваю. Рано или поздно до каждого доходит очередь.»

Барбара повернулась ко мне и возбужденно прошептала:

«Мы должны забрать этого ребенка отсюда!»

«Это я вчера нашел эту девочку, — сказал я няньке, снова не без труда перекрикивая детский гам. — Мы хотим забрать ее с собой.»

«Вам придется обратиться к достопочтенному господину Вэнь. Он внизу, в своем кабинете.»

Мы отыскали кабинет и постучали в дверь. За большим письменным столом сидел высокий, лысоватый, слегка сгорбленный человек с непроницаемым выражением лица. Его движения были замедленными, как у черепахи, потревоженной в ее дремоте.

«Могу я вам чем-нибудь помочь?»

«Надеюсь, что да. Разрешите представиться: профессор Алан Шварцбаум, моя жена Барбара. Я нашел на вокзале новорожденную девочку. Нам сказали, что ее отправили сюда, и мы только что отыскали ее наверху. Мы бы хотели забрать ее к себе.»

Какое-то время достопочтенный Вэнь внимательно разглядывал нас, потом произнес — так же тяжело и медленно, как все, что он делал:

«Это не исключено. Но обычно люди, которым мы отдаем ребенка, сначала жертвуют на нашу церковь. Я думаю, вы понимаете, как дорого стоит присмотр за таким количеством детей.»

«О да, конечно. Разрешите мне обсудить этот вопрос с моей женой, одну минуту…»

Я отвел Барбару в сторону и негромко сказал:

«Я совершенно уверен, что этот тип отдает детей тому, кто заплатит самую высокую цену. Он набирает в свой приют нежеланных детей, а потом пытается продать их любому, кто согласится заплатить. Как нам быть?»

«Давай сделаем ему предложение.»

«Какую сумму, ты полагаешь, я должен назвать?»

«Не знаю, но мы должны забрать ребенка отсюда немедленно.»

Я повернулся к столу.

«Достопочтенный Вэнь. У меня есть с собой 25 американских долларов, и я согласен добавить к ним еще двести долларов на следующей неделе.»

Достопочтенный испытующе посмотрел на меня. Его лицо было по-прежнему непроницаемым. Я не мог понять, была предложенная мною сумма слишком велика или слишком мала.

«Хорошо, — сказал он наконец. — Пожалуйста, напишите мне расписку с указанием суммы, которую вы обещаете пожертвовать на нашу церковь.»

Я повиновался. Он взял мою расписку, аккуратно сложил ее и положил в одну из папок, лежавших на столе.

«Теперь я передаю ребенка в ваши руки. Поскольку девочка была подброшена, мы не знаем ее фамилии. В таких случаях я обычно даю детям свою собственную фамилию — Вэнь. Заодно я выберу ей имя.»

Он глубокомысленно уставился в потолок, потом нацарапал несколько китайских иероглифов на лежавшем перед ним листке бумаги и провозгласил:

«Я нарекаю ее Ю-Бинг, что означает Нефритовый Лед. Ее полное имя будет отныне Ю-Бинг Вэнь.»

С этими словами он передал мне бумажку с именем, поднялся с кресла, и мы втроем направились к двери.

В детской достопочтенный Вэнь обратился к няньке:

«Профессор Шварцбаум и его жена намерены взять этого ребенка с собой.»

Нянька наклонилась над колыбелью, подняла ребенка и закутала его в тонкое одеяльце. Потом она, не говоря ни слова, передала девочку Барбаре. Было видно, что эта процедура была ей привычна. Я кивнул достопочтенному Вэню, и мы спустились по лестнице во двор — Барбара впереди, с крохотным свертком в руках, я за нею.

Выйдя во двор церкви, я с изумлением покачал головой.

«Мне просто не верится! Ты можешь себе представить, чтобы мы вошли в американский приют и через каких-нибудь несколько минут вышли из него с ребенком в руках?»

Барбара посмотрела на ребенка, мирно спавшего в ее объятиях.

«Что теперь?»

«Теперь побыстрее отвезем ее домой, пока кто-нибудь не передумал!»

Я помахал рукой проезжавшему такси, и мы уселись на заднем сиденье. Шофер заинтригованно посмотрел на нас, но спросил только:

«Дау нали чиу? — Куда ехать?»

«Тамсуй.»

Когда такси выбралось за городскую черту, Барбара тихо, словно про себя, пробормотала:

«Нефритовый лед — какое ужасное имя! Такое холодное, такое отчужденное. — Она посмотрела на спящего ребенка, покоившегося в ее руках. — Я никогда больше не буду ее так называть.»

Глава 3. Девочку не будут звать Нефритовый Лед!

КОГДА МЫ ВЕРНУЛИСЬ, Мей-Мей, наша домоправительница, была, как обычно, на кухне. Даже не повернувшись в нашу сторону, она крикнула оттуда:

«Наверно, я совсем заработалась — мне уже чудится, что я слышу детский плач. Доктор Шварцбаум, вы опять меня разыгрываете?»

«Да посмотри же, Мей-Мей! — возбужденно воскликнула Барбара. — Это действительно ребенок. Помнишь, Алан вчера нашел девочку на вокзале? Мы поехали посмотреть, не сможем ли мы взять ее к себе, и вот она здесь!»

Мей-Мей невозмутимо приподняла краешек маленького одеяльца.

«Вы правы, — лаконично констатировала она, — это ребенок. Китайский ребенок. Есть такая старая китайская поговорка: «Не называй дерево скалой». А теперь скажите мне, пожалуйста, что вы собираетесь с ним делать?»

Только тут до нас дошло все значение нашего поступка. Большинство мужей и жен располагают целыми девятью месяцами, чтобы подготовиться к появлению ребенка. Даже когда речь идет о приемыше, проходит много месяцев во всевозможных переговорах, обсуждениях и спорах, прежде чем ребенок появляется в доме. Здесь же мы проснулись утром бездетной четой, а три часа спустя, без всякой подготовки, оказались отцом и матерью.

«Действительно, что мы будем делать? — воскликнула Барбара с заметной паникой. — У нас нет ни колыбельки, ни детской одежды, даже еды для ребенка — и той нет!»

«Ты забываешь об опыте воспитания детей, — добавил я. — Этого у нас тоже нет абсолютно.»

«Не волнуйтесь, — сказала Мей-Мей с видимым удовольствием на круглом крестьянском лице. — Опыта у меня хоть отбавляй, так что всему этому я вас быстренько научу. Старая китайская поговорка говорит: «Голодного ребенка не нужно учить есть.»

И действительно, с помощью Мей-Мей все наладилось очень быстро. Она сходила к соседям, и вскоре, как по мановению волшебной палочки, в доме начали появляться все необходимые вещи: детская одежда, запас пеленок, старая бамбуковая колыбель, теплые одеяла, бутылочки для еды. Свою старшую дочь, помогавшую ей на кухне, Мей-Мей отправила на базар, наказав купить детской еды. С ее возвращением мы оказались полностью экипированы.

Новость облетела маленькую местную общину за считанные минуты. Невесть откуда в окнах появились любопытные лица ребятишек, которым хотелось хотя бы краешком глаза посмотреть на нового ребенка. В двери устремился непрестанный поток соседей, а с ними — столь же непрестанный поток советов по любому возможному вопросу. Спустя какое-то время наплыв гостей стал таким чудовищным, что Барбаре и Мей-Мей пришлось ограничить дальнейший прием посетителей.

Девочка вела себя совершенно нормально. Она с готовностью пила из бутылки и реагировала на всех, кто брал ее на

руки. Не обошлось и без плача. И не какого-то там похныки-вания, а настоящего громкого рева, который заполнял весь наш маленький дом и сотрясал его деревянные стены. Барбара начала беспокоиться. Чем больше она старалась успокоить девочку, тем громче та кричала.

«Мей-Мей, в чем дело?! Почему она плачет? Может, она голодна? Может, она нездорова? Может, у нее что-нибудь болит?»

Мей-Мей даже не соизволила оторваться от своих кухонных дел:

«Не беспокойтесь. Так положено. Есть такая старая китайская поговорка: «Если ручей молчит, значит в нем нет воды.»

МНОГО ПОЗЖЕ, когда солнце уже скрылось за зелеными вершинами гор, и ребенок, наконец, перестал плакать, к Барбаре вернулось ее обычное настроение.

«Ребенку нужно дать имя, — решительно сказала она. — Не можем же мы все время называть ее «ребенок». И я решительно отказываюсь называть ее Нефритовый Лед.»

«Согласен, — отозвался я. — Я уже думал об этом. У нас на руках крохотная китайская девочка, и мы совершенно не знаем, как повернется ее судьба, и что ей предстоит. Но какая бы жизнь ее ни ожидала, эта жизнь началась здесь, в Китае. Поэтому ч предпочел бы назвать ее Хсин-Мей. Хсин от слова «сердце» и Мей в память о Китае. Хсин-Мей означает «Мое сердце в Китае».

Барбара задумчиво повторила:

«Хсин-Мей, Хсин-Мей. Это мне нравится. Это имя ей подходит?.»

Девочка, словно реагируя на свое новое имя, опять начала плакать.

«Только не это! — вскричала Барбара. — Я больше не могу это выдерживать. Она только и делает, что плачет.»

«Не знаю, как ты, — сказал я, — а я иду спать.»

«Как ты можешь, Алан? Мей-Мей сейчас уходит. Она вернется только завтра утром. Ты собираешься оставить меня одну с ребенком?»

«А ты как думала? Я готов уступить тебе все сладости материнства. Спокойной ночи.»

Барбара яростно посмотрела на меня:

«Ладно, иди. Есть такая старая китайская поговорка: «Ослу даже ночью не нужен фонарь, если он направляется в свое стойло.»

Глава 4. Вэнь Ю-Бинг родилась 6 мая 1972 года в Тайпее, на Тайване, в Китайской республике...

ВОСЬМОГО МАЯ, через два дня после того, как я нашел ребенка, я отправился в американское посольство, надеясь выяснить, что требуется, чтобы забрать девочку с нами в Соединенные Штаты.

Сначала мы планировали покинуть Тайвань в конце июня, так что времени оставалось в обрез, и мне не терпелось побыстрее покончить с неизбежной бумажной волокитой. Однако сотрудник посольства объяснил мне, что для получения визы нужно проделать целый ряд предварительных шагов, причем весь этот «процесс» нельзя начать, пока не будут представлены документы, подтверждающие, что мы удочерили ребенка в полном соответствии с китайскими законами.

Из посольства я отправился к знакомому адвокату, чтобы выяснить у него, в чем состоит китайская процедура официального удочерения.

Он сказал, что я должен представить в тайпейский центральный суд сертификат о рождении ребенка вместе с заявлением его родителей о том, что они не возражают против удочерения, а также справку о выдаче ребенка из приюта. Если все бумаги будут в порядке, суд выдаст мне официальную справку об удочерении.

Тем же вечером я вернулся в церковь на улице Чунг Хуа. Достопочтенного Вэня я снова застал в его кабинете. Он оторвался от своих бумаг и первым делом осведомился, принес ли я остаток своего «пожертвования».

«Я сделаю это в ближайшие день-два, — сказал я. — Сейчас мне необходимо быстро покончить с процедурой удочерения. Мне нужен сертификат о рождении девочки и справка о ее освобождении из вашего приюта.»

Я полагал, что он начнет препираться, но вместо этого он попросту достал из ящика стола свой письменный прибор, набросал коротенькое письмо и протянул его мне.

«Вот вам справка об освобождении из приюта, — произнес он тем равнодушным, неторопливым тоном, который так меня раздражал. — А что касается сертификата, то, поскольку девочка была найдена на вокзале, вы должны обратиться в привокзальную полицию.

Там вам дадут письмо, на основании которого соответствующее правительственное учреждение составит сертификат о рождении.»

Потом он поднял на меня свой блеклый взгляд:

«Постарайтесь принести остаток пожертвования завтра утром.»

Это звучало скорее как приказ, чем как просьба. Атмосфера в комнате стала явно неприветливой.

«Как только я получу бумаги из суда, — заверил я достопочтенного Вэня, — я с радостью улажу вопрос о пожертвовании.»

Мой ответ его, по-видимому, не очень-то обрадовал, но он лишь слегка кивнул головой и снова углубился в свои бумаги.

Сунув письмо в карман, я торопливо вышел из полутемного кабинета, с его гнетущей атмосферой, на пахнущий весенними цветами воздух церковного двора.

НА СЛЕДУЮЩЕЕ УТРО, точно в восемь, я уже сидел в привокзальном полицейском участке, через стол от подтянутого, аккуратного лейтенанта Ли. На сей раз он, отбросив обычную настороженность, с любопытством расспросил меня обо всем, что случилось после нашей недавней встречи. Наш выбор имени для девочки заставил его улыбнуться. Он сам предложил мне свою помощь в получении необходимого сертификата.

«Но как выяснить, есть ли у девочки родственники и не хотят ли они взять ее к себе?» — спросил я.

Ли подвинул ко мне лежавшую на столе газету и указал на колонку местных новостей на второй странице.

«Здесь сообщается, что на вокзале была найдена подброшенная девочка, — сказал он, отчеркивая пальцем соответствующее объявление. — Всех, кто знает что-либо о ребенке или состоит с ним в родстве, просят немедленно связаться с вокзальной полицией. Это стандартная процедура в таких случаях.»

От его слов у меня по спине поползли мурашки. Я вдруг подумал, что Хсин-Мей могла быть подброшена не ее родителями, а служанкой. Записка в кофте, которой она была обернута, не имела подписи. Кроме того, даже если ее подбросила родная мать, то, прочитав объявление, она могла передумать и вернуться за ребенком. Видимо, мне следовало приготовиться и к такой возможности, — во всяком случае, процесс удочерения вряд ли мог пройти так же быстро и гладко, как получение самой Хсин-Мей из приюта.

Но за три дня, прошедшие с того момента, как я ее нашел, Хсин-Мей успела стать неотъемлемой частью нашего существования. Перспектива потерять ее меня напугала.

Я откашлялся и самым небрежным тоном спросил лейтенанта:

«И что, кто-нибудь уже отозвался?»

Лейтенант снял очки и мягко ответил:

«Пока никто.»

Мы замолчали, обдумывая эти слова и заговорщически глядя друг на друга. Потом Ли решительно поднялся со стула, сунул в конверт какие-то бумаги и невозмутимо предложил:

«Давайте попытаемся получить сертификат о рождении.»

Мы вышли из его крохотного офиса и сразу погрузились в деловитую суматоху огромного вокзала.

«Моя машина припаркована за углом, чуть ниже на этой же улице», — сказал он, пока мы прокладывали себе путь среди мечущихся пассажиров, продавцов и носильщиков.

Яркий солнечный свет показался мне приветливым и теплым после сумрачно освещенного вокзала. Улица была забита людьми. На тротуаре едва хватало места для прохожих и всевозможных пакетов и свертков, которые они тащили с собой.

Толпа лилась непрерывным потоком, унося нас с собой по улицам Тайпея. С большими усилиями нам удалось добраться до машины лейтенанта.

ЗА РУЛЕМ Ли был столь же эффектен, как и за своим рабочим столом. Он искусно маневрировал в лабиринте узеньких улочек и переулков, которые вели к зданию правительственной Службы Регистрации — простому двухэтажному сооружению, неотличимому от окружавших его домов.

Обратившись в первое же окошко, Ли объяснил, по какому делу мы явились, и нас сразу же провели в маленькую приемную. Молоденькая девушка поставила перед нами два стакана чая.

Минут десять спустя нас впустили в большую комнату с высоким потолком и направили к столику, находившемуся в ее левом углу. Чиновник, сидевший за столом, опять предложил нам стакан чая. Ли снова объяснил причину нашего визита. Чиновник углубился в бумаги, принесенные лейтенантом. Потом он поднялся и предложил нам проследовать за ним к другому столику, чуть побольше, находившемуся в правом углу комнаты.

Не успели мы усесться, как перед нами появились два очередных стакана чая. На сей раз чиновник извинился и, встав из-за стола, направился к двери, которая через противоположную стену комнаты вела в какой-то особый офис. Он постучал в дверь, исчез за ней и появился минут через пять. Затем он попросил нас проследовать за ним к директору.

В кабинете директора чай подавали в разукрашенных фарфоровых чашечках вместо простых стаканов. Мы явно делали успехи.

Ли о чем-то быстро говорил с директором, который время от времени бросал на меня заинтересованные взгляды. Поскольку я не мог разобрать их быструю речь, мне оставалось только сидеть, нервно ерзая на стуле, и прихлебывать ароматный зеленый чай из своей чашечки. Наконец директор потянулся к своему телефону и отдал какие-то распоряжения.

Повинуясь сигналу лейтенанта, я поднялся и слегка поклонился в сторону директора, выражая этим свою признательность за его помощь и доброту.

На обратном пути мы ненадолго задержались у высокой стойки, чтобы получить у стоявшей за ней чиновницы сертификат и две его копии. Ли внимательно прочитал документ и затем объяснил:

«Здесь говорится, что Вэнь Ю-Бинг родилась б мая 1972 года в Тайпее, на Тайване, в Китайской республике. К сожалению, в справке из приюта девочка названа Ю-Бинг, поэтому изменить имя в сертификате о рождении невозможно.»

«Я не думаю, что сейчас это имеет серьезное значение, — сказал я. — Мы можем позднее поменять ей имя официальным образом. Я только предупрежу жену, что если она захочет этим заняться, ей придется выпить, самое меньшее, двадцать стаканов китайского чая.»

Глава 5. Центральный суд и государственный приют

СПУСТЯ НЕСКОЛЬКО ДНЕЙ, оставив девочку на попечении Мей-Мей, мы с Барбарой отправились в Центральный суд в Тайпее. В моем кожаном портфеле были аккуратно уложены все необходимые документы — сертификат о рождении, копия газетного объявления о розыске родственников ребенка, найденного на вокзале, и справка об освобождении из приюта. Я был вдохновлен успехами, которых мы достигли в борьбе с бюрократической машиной.

«Как только мы покончим с сегодняшними делами в суде, — уверял я Барбару, — нам останется всего лишь получить визу в американском посольстве, и тогда все в порядке — мы сможем выехать в конце июня.»

В отличие от правительственной Службы Регистрации, Центральный суд располагался во внушительного вида каменном здании. Из приемной нас направили по длинному коридору в очень маленькую комнатку, в стороне от главного зала, где секретарь, сортировавший какие-то бумаги, попросил нас присесть и подождать. Комната постепенно заполнялась ожидающими. Затем появился внушительного вида человек, судя по внешности — сам судья. Будучи уверены, что

все наши документы в порядке, мы спокойно ожидали, пока он рассмотрит наше дело и объявит о своем официальном одобрении.

Судья склонился над бумагами и начал придирчиво изучать каждую из них, потом внезапно оторвался от бумаг и, не сгибаясь, чопорно встал с кресла. Голос его прозвучал неожиданно сухо:

«Я отказываюсь одобрить это удочерение. Оно не соответствует требованиям закона.»

Выпрямившись во весь рост и не глядя по сторонам, он прошествовал к выходу. Секретарь последовал за ним. Комнатка, которая секунду назад была заполнена людьми и казалась такой оживленной, внезапно опустела. Наступила тишина.

Совершенно ошеломленные, мы не могли подняться со скамьи.

Спустя несколько минут секретарь вернулся.

«В чем дело? — взволнованно спросила Барбара. — Что случилось?»

«Судья не хочет связываться с достопочтенным Вэнем, — объяснил секретарь. — Это ненадежный человек с дурной репутацией. Судья знает его по предыдущим делам. Судья не хочет иметь с ним ничего общего. Судья очень рассердился, когда увидел его подпись на справке. Поэтому он и покинул судейскую комнату.»

«Но что же нам теперь делать?»

«Вы должны обратиться в другой приют, числящийся в официально одобренном списке, в который не входит приют достопочтенного Вэня. Вы должны представить судье справку из такого приюта.»

«Но ведь ребенок уже у нас!» — воскликнула Барбара.

«Этот вопрос вы должны решить с руководством приюта, — ответил секретарь. — Они могут потребовать, чтобы вы вернули им ребенка на то время, пока будет рассматриваться ваша просьба об удочерении.»

С этими словами он поклонился, давая понять, что разговор окончен.

Мы покинули судейскую комнату и в полном отчаянии побрели по длинному каменному коридору.

И ВОТ Я СНОВА оказался на главном вокзале, в хорошо знакомом полицейском участке, на этот раз вместе с огорченной и расстроенной женой. Мне и самому было трудно сдержать раздражение, обращаясь к лейтенанту Ли.

«Как это получилось? — гневно допытывался я. — Как могла девочка попасть в приют достопочтенного Вэня, если он не зарегистрирован? В Центральном суде вообще отказались рассматривать наше дело, поскольку у Вэня слишком дурная репутация.»

Ли ерзал на стуле. Ему было явно не по себе, но я не давал ему спуска:

«Ребенок был найден на вокзале, то есть на территории, за которую отвечаете вы. Она входит в ваш участок. Обнаружив девочку, я немедленно передал ее вашим людям. Каким же образом она оказалась на улице Чунг Хуа, в незарегистрированном приюте, руководитель которого занимается незаконной продажей детей?!»

Ли открыл ящик письменного стола, достал оттуда небольшую визитную карточку и молча протянул мне. На карточке было написано: «Сироты, нуждающиеся в присмотре, могут получить приют в нашей церкви. Доставившие детей получат вознаграждение.»

«Такие карточки Вэнь оставляет во всех местах, где обычно находят подброшенных детей — на автобусных остановках, на вокзале, на рынке и в парках. Таким способом, в основном, он и заполучает детей для своего приюта. Людям, которые приносят ему подброшенных детей, он платит небольшое вознаграждение, зато с тех, кто хочет взять из приюта приемного ребенка, требует высокую плату. Полицейский, который передал найденную вами девочку в этот приют, уже наказан. Вы обещали Вэню какие-то деньги за нее?»

«К сожалению, да. Он предложил мне “пожертвовать” на его церковь. Я обещал ему двести двадцать пять долларов. Пока что я дал только двадцать пять, но он требует остальное.»

«Не давайте ему больше ни цента, — твердо посоветовал лейтенант. — Отдел социальных услуг уже занялся вашим делом. К сожалению, там, где замешаны иностранцы, все очень усложняется.»

«Но что же будет с нами? Что нам делать?»

«Я помогу вам всем, чем только смогу, — ответил Ли, ободряюще улыбаясь. — Если вы сможете завтра в три часа приехать сюда вместе с ребенком, я отвезу вас в главный государственный приют. Быть может, они согласятся прямо на месте выдать вам требуемый сертификат.»

«А если они не согласятся?» — спросил я.

Ли убрал карточку достопочтенного Вэня в ящик письменного стола и отвел взгляд в сторону.

ДИРЕКТРИСА ГОСУДАРСТВЕННОГО ПРИЮТА оказалась неприветливой средних лет женщиной в мрачном черном одеянии, обычном для китаянок ее возраста. Хотя она была, по-видимому, предупреждена о нашем визите, ее приветствие было таким же чопорным и холодным, как и ее наряд. Ли представил нас, произнеся наши имена на китайский лад — Хсу Бай-Лань и Хсу Хуа-Пень (Хсу — самый близкий из возможных в китайском язуке звуковой эквивалент первой части фамилии Шварцбаум и одновременно — распространенная китайская фамилия. Бай-Лань означает «белая орхидея», а Хуа-Пень — «друг Китая». Хсу Хуа-Пень можно перевести как «он обещает стать другом Китая»). Затем он кратко изложил цель нашего прихода.

«Давно ли вы задумали взять приемного ребенка?»— сухо спросила директриса.

Барбара сказала, что мы не раз думали об этом, и перед отъездом из Штатов даже наводили соответствующие справки. Тогда нам сказали, что срок ожидания составляет от двух до четырех лет, но и после этого нет уверенности, что просьба будет удовлетворена. «Я всегда надеялась, что рано или поздно у нас будет собственный ребенок», — добавила она.

«Понятно, — сказала директриса. — А возможность взять приемного китайского ребенка вы когда-нибудь обдумывали?»

«Да, мы раз или два обсуждали такой вариант…» — начал я.

«Тем не менее вы ни разу не обратились в зарегистрированный приют, — перебила меня директриса. — Вместо этого вы связались с человеком, который позорит нашу профессию.»

«Я надеюсь, вы понимаете, что всему виной непредвиденные обстоятельства, не так ли? — вспыхнул я. Эта женщина вела себя исключительно агрессивно. — Не я, а другие люди доставили найденного мною ребенка к достопочтенному Вэ-ню. Не мы выбрали его приют. Нам бы хотелось, чтобы ребенок числился выпущенным из вашего приюта, потому что мы заинтересованы в официальной справке об освобождении. Если нужно, мы готовы действительно оставить ребенка у вас на день-другой…»

Ее улыбка стала ханжески фальшивой.

«Ну, конечно, вы можете оставить ребенка у нас, — сказала она, — ему будет обеспечен заботливый присмотр, не то что в иных местах. Но вот что касается удочерения, то у нас

имеется довольно длинный список желающих. Как только ребенок будет передан на наше попечение, мы вручим его тем родителям, которые возглавляют эту очередь. Вы, разумеется, тоже можете записаться, и, как только подойдет ваша очередь и появится соответствующий ребенок, мы с удовольствием известим вас.»

Барбара опрометью бросилась из кабинета на улицу, крепко прижимая к груди ребенка. Когда мы с лейтенантом догнали ее, слезы струились по ее лицу.

«Какая мерзкая баба! — выкрикнула она. — Я никогда не отдам ей нашего ребенка, никогда!!»

Я пытался успокоить ее. Лейтенант стоял поодаль, уставившись в землю.

СТОИЛО НАМ войти в дом, как Мей-Мей сразу догадалась, что с удочерением что-что неладно. Разумеется, Барбара. тут же прерывающимся от волнения голосом выложила ей всю историю. Мей-Мей отнеслась к рассказу с поразительным спокойствием.

Если не ошибаюсь, ребенок по-прежнему у вас в руках, а не в приюте у старой ведьмы, — заметила она, пожав плечами. — В чем же дело? Зачем вам ходить по приютам, если ребенок у вас уже есть? Есть такая старая китайская поговорка:

«Верхом на осле осла не ищут.»

«Но как ты не понимаешь, Мей-Мей? — возбужденно воскликнул я. — Нам нужна справка об освобождении ребенка из зарегистрированного приюта!»

«Я понимаю, — сказала Мей-Мей. — Но в Китае не принято, чтобы человек сам за себя хлопотал. Необходимо, чтобы за вас похлопотал кто-то другой. Хлопотать самим за себя — это все равно, что чесать ногу, когда она еще в ботинке. К вам все время приходят люди, звонок трещит, как оглашенный, — я-то знаю, я все время на кухне!»

У ваших студентов есть отцы, у этих отцов есть друзья, у этих друзей тоже есть друзья. У нас говорят: «Когда вода поднимается, поднимается и лодка.»

«Мей-Мей, — сказал я, салютуя нашей восхитительно мудрой домоправительнице, — если наша семья — это лодка, то теперь я знаю, кто в ней капитан.»

На следующее утро Мей-Мей с одобрением выпроваживала меня из дома, одетого в самый лучший костюм и готового к церемонным переговорам с достопочтенными отцами моих учеников.

«Теперь вы выглядите как уважаемый ученый, — подшучивала она. — Конечно, вы недостаточно стары, у вас нет бороды и волосы у вас не седые, но для иностранца наши люди сделают скидку. — Тут она заговорила всерьез. — Не забывайте, что вы профессор, у которого учится сын или дочь нужного вам человека. Вы хотите всего лишь обменять свои груши на его яблоки.»

Я кивнул моей наставнице, попрощался с Барбарой и двинулся в путь.

Торопливо спускаясь горной тропинкой, я все еще слышал голос Мей-Мей, кричавшей мне из окна нашего дома:

«Помните, яблоки, ЯБЛОКИ!»

ПЕРВЫМ В МОЕМ СПИСКЕ был дом одного из сотрудников министерства иностранных дел. Мы дружески поболтали о фонде Фулбрайта. Мы посплетничали о некоторых знакомых американских ученых, которые прибыли на Тайвань, и их тайваньских коллегах, которые отправились в Соединенные Штаты.

Под самый конец визита я вскользь заметил, что теперь я по-новому, некоторым «личным» образом, связан с Тайванем, и упомянул о «небольшой проблеме», которая в этой связи возникла.

Со следующим визитом я отправился домой к одному из слушателей моего курса в Тайваньском государственном университете, отец которого, «по счастливой случайности», был инспектором системы социального обеспечения всего Тайнейского округа. Здесь мы тоже дружески поболтали и обменялись комплиментами.

Позже я заглянул в резиденцию уважаемого китайского юриста — вышедшего в отставку судьи, который теперь был членом комитета Американо-Тайваньского Фонда Образования.

Обедал я в тот день с родителями своего студента из университета Чунг-Хсин. Отец его — тоже, конечно, «по чистой случайности», — был советником мэра Тайпея.

Вернувшись домой поздним вечером, я застал Барбару в состоянии нетерпеливого ожидания.

«Ты выглядишь усталым, — заметила она. — Как дела? У тебя что-нибудь вышло?»

«Не могу сказать наверняка, — сказал я, — но я чувствую себя как…»

«Дипломат?»

«Ну, это ты хватила!»

«Политик!»

«Нет! Я чувствую себя как… торговец яблоками!»

ЖИЗНЬ В ДОМЕ ШВАРЦБАУМОВ обрела черты внешней упорядоченности: Хсин-Мей начала спокойно спать по ночам, а мы с Барбарой вернулись к нашим занятиям и исследованиям. Но полностью скрыть друг от друга свою нервозность и озабоченность нам не удавалось.

Нам казалось, что мы все глубже погружаемся в какую-то безысходность, хотя наша сверхоптимистичная Мей-Мей и ухитряется подыскивать подходящие китайские поговорки нам в утешение.

Впрочем, она-то как раз и не отчаивалась, — стоило Барбаре залиться слезами или обрушиться с очередной филиппикой на правительственный приют, который отказался нам помочь, как Мей-Мей тут же выуживала из своего неистощимого запаса китайской народной мудрости что-нибудь новенькое вроде: «Не стоит волноваться из-за этой ведьмы, ведь говорят же, что солнце рукой не закроешь» или «Теперь эта ведьма уже ничем не может вам повредить — у иголки ведь только одно острие.»

Но и эта мудрая тактика, которая столько раз за последние месяцы помогала нам преодолеть бесчисленные разочарования и трудности, теперь начала давать сбои. С каждым днем я становился все пессимистичнее, и когда Мей-Мей пыталась подбодрить меня своей очередной утешительной поговоркой, я отвечал ей каким-нибудь унылым афоризмом собственного изготовления. Например, когда она напоминала мне о «приливе, поднимающем лодку», я парировал чем-то вроде: «Конечно, прилив поднимает лодку, но он же ее и топит.»

Как то раз, бессонной ночью, я вышел на веранду нашего дома.

Ночной воздух был совершенно неподвижен. Над домом нависала освещенная луной вершина, внизу, подо мной, поднималось и опускалось море.

Висевший у дома фонарь медленно покачивался на легком весеннем ветру, заставляя тени деревьев плясать вокруг светового конуса. Дальше простиралась темнота, в которой тонули поля и рисовые посадки. Кисточка бамбука вздрогнула и коснулась нависавшей над ней сосны, звон далекого храмового колокола слился с тихим всхлипом спавшего ребенка, оставляя в темноте гаснущие звуковые мазки.

И внезапно из глубины моей души вырвалась горячая молитва.

ШЛИ НЕДЕЛИ. Затем, в одно прекрасное утро, нас попросили связаться с лейтенантом Ли. Я немедленно позвонил ему.

«Пожалуйста, приезжайте как можно быстрее на вокзал, — сказал он без всяких предисловий. — Вместе с женой и ребенком.»

«Что произошло?» — не мог удержаться я.

«Я расскажу вам при встрече. До свидания.»

Не прошло и двадцати минут, как мы уже мчались вместе с одним из «сумасшедших цыплят» по дороге.в Тайпей.

Не успели мы войти в кабинет Ли, как он поднялся с места и предложил нам следовать за собой к его машине. «Мы едем в другой приют!» — бросил он через плечо.

Мы переехали через мост, отделяющий Тайпей от пригородов, и вскоре оказались перед унылым серого цвета зданием. Открыв тяжелую деревянную дверь, мы обнаружили себя в окружении множества улыбающихся, заинтересованных детских мордашек.

Навстречу нам вышла женщина. Она представилась как госпожа Чоу и пригласила нас в свой кабинет. Тотчас появился обязательный чай, который мы вежливо пили, пока госпожа Чоу писала какое-то письмо и скрепляла его своей печатью.

«Это сертификат об освобождении вашей дочери», — сказала она, протягивая нам бумагу.

«Мы должны оставить ее у вас?» — с недоверием спросила Барбара.

«Это вовсе не обязательно», — ответила госпожа Чоу.

«Благодарю вас от всей души, — сказала Барбара, не в силах сдержать волнение и радость. — Вы так добры, все это так замечательно!»

Мы тотчас поднялись, я и лейтенант церемонно поклонились, благодаря госпожу Чоу за ее труды, и мы втроем вышли

из кабинета, одинаково расплывшись в счастливой улыбке от уха до уха.

Ли подвез нас к автобусной станции, откуда нам было уже нетрудно добраться до дома. Теперь настал наш черед благодарить его. Но все слова казались неподходящими.

«Да, чуть не забыл», — сказал он вдруг, доставая из внутреннего кармана узкий конверт и протягивая его мне.

«Что это?» — не понял я.

«Посмотрите сами.»

Я открыл конверт. Внутри лежали двадцать пять американских долларов.

Глава 6. Удочерение Хсин-Мей

ДВАДЦАТЬ ВОСЕМЬ полных дней потребовалось нам для того, чтобы получить из китайского суда официальные документы об удочерении Хсин-Мей. Это были дни, наполненные физическими и душев-. ными терзаниями, но и они, наконец, остались позади. Очередным препятствием на нашем пути была американская виза, и поэтому я записался на прием к сотруднику консульского отдела посольства Соединенных Штатов.

В это утро к нам в гости приехала Чьянг Лау-Шер, которая преподавала Барбаре китайский язык. (По-китайски слово Лау-Шер означает «учитель» и несет в себе тот же оттенок уважения и почтения, что ивритское море) В действительности Чьянг Лау-Шер стала для нас чем-то гораздо большим, чем просто преподавательницей языка. Она была нашим близким другом, который помогал нам понять сложный и зачастую сбивающий с толку мир китайских реалий, частью которого теперь стали мы сами.

Китайский язык имеет свыше сотни разных диалектов. Некоторые из них отличаются друг от друга настолько, что представляют собой, по сути, разные языки. Человек, живущий в одном районе Китая, порой просто не понимает чело-

века, живущего в другом районе. Но хотя каждый из китайских диалектов имеет свое произношение, письменный китайский язык одинаков на всей территории страны. Многие китайцы могут общаться друг с другом только при помощи письма. Самый распространенный из диалектов — это «мандарин», который называется п»у т»унг хуа или «стандартный китайский диалект», а самым стандартным видом этого стандартного диалекта является тот, на котором говорят в Пекине.

Чьянг Лау-Шер родилась в Монголии и переехала с семьей в Пекин, будучи еще маленькой девочкой. В тяжелых, резких чертах ее лица и атлетическом телосложении можно было легко угадать следы ее «мандаринского» происхождения. Тем не менее, она еще и сейчас завязывала волосы на голове в узелок — точно так же, как завязывала их школьницей много лет назад. В ее устах китайский язык казался музыкой.

Впрочем, ее мелодичным, певучим голосом восхищались не мы одни — впридачу к преподаванию, она работала еще и диктором на местном радио.

У Барбары обнаружились врожденные способности к языку, и при помощи неустанных уговоров и понуканий Чьянг Лау-Шер удалось втянуть ее в общетайваньский конкурс иностранных студентов, изучающих китайский язык. Каждый участник конкурса должен был произнести перед специальным жюри пятиминутную речь по-китайски. Барбара завоевала на конкурсе второе место, и с тех пор они с Чьянг Лау-Шер стали близкими подругами.

Чьянг Лау-Шер прибыла на Тайвань в 1949 году вместе с полутора миллионами других беженцев, покинувших континент после захвата власти коммунистами. К моменту прибытия этих беженцев на острове уже жили двенадцать миллионов коренных тайваньцев. Их предки эмигрировали на Тайвань еще в семнадцатом веке из континентальных провинций Фукьян и Квантунг. За прошедшие три столетия тайваньцы создали свой собственный диалект китайского языка, отличный от континентального, а заодно и свою собственную оригинальную культуру. Они и внешне стали отличаться от жителей континента. Поэтому в течение многих лет отношения между островитянами и беженцами с континента оставались натянутыми и отчужденными.

Эта напряженность неожиданным образом отразилась и в делах, связанных с нашей Хсин-Мей. Тайваньцы имеют обычай следить за тем, чтобы младенцы спали на спине, поскольку они опасаются, что дети задохнутся, если будут спать на животике. Косточки у детей в этом возрасте еще мягкие, и потому тайваньские дети, проводя много времени на спине, приобретают отчетливо выраженный плоский затылок.

Жители континента не только не придерживаются этой практики, но, по сути, даже заставляют своих детей спать на животе.

Всякий раз, когда Чьянг Лау-Шер приходила к нам в гости, она первым делом направлялась к колыбели Хсин-Мей и переворачивала ее на живот. Несколько минут спустя появлялась Мей-Мей, коренная жительница Тайваня, и укладывала Хсин-Мей на спину. В результате Барбара долго не могла понять, каким образом Хсин-Мей ухитряется каждые несколько минут переворачиваться со спины на живот и обратно.

В тот день, о котором я рассказываю, Чьянг Лау-Шер торжественно сообщила Барбаре, что существует китайский обычай отмечать первый месяц жизни ребенка. На этой церемонии, именуемой ман уве (дословно «полный месяц»), полагается подавать специальные кушанья и печенье, и Чьянг Лау-Шер, как верная подруга, решила помочь Барбаре их приготовить.

В день церемонии в нашем доме собралась большая группа людей, пришедших отметить первый месяц жизни нашего необычного и загадочного ребенка, происхождение которого было столь же туманно, как и его будущее. Чьянг Лау-Шер осталась после ухода гостей. У них с Мей-Мей завязался спор о том, принадлежит Хсин-Мей к островитянам или к жителям континента. Они по очереди приводили все новые анатомические доказательства — каждая в пользу своего мнения.

Чьянг Лау-Шер демонстрировала крохотный носик Хсин-Мей как свидетельство ее континентального происхождения, Мей-Мей парировала ссылкой на форму ее лица.

«А может быть, один из ее родителей был островитянином, а другой — выходцем с континента? — вмешалась в спор Барбара. — Это, пожалуй, объяснило бы, почему ее мать вынуждена была от нее отказаться. В таком случае наша Хсин-Мей воплощает в себе лучшие черты двух китайских миров.»

Часом позже я случайно снова забрел на кухню. Я застал Мей-Мей и Чьянг Луа-Шер за неизменным чаем. Они были увлечены оживленной беседой, и их лица одинаково светились теплотой и дружелюбием.

Глава 7. Ввезти ребенка в Соединенные Штаты непросто!

ОТПРАВЛЯЯСЬ в американское посольство, я захватил с собой, как мне было сказано по телефону, все документы об удочерении Хсин-Мей и рентгеновские снимки ее крохотной грудки. Консульский чиновник, которому я вручил все эти бумаги, заявил, что, на первый взгляд, у нас все в порядке. Потом он спокойно добавил:

«Теперь вам остается только дождаться прибытия чиновника по особым делам.»

Это неожиданное замечание застигло меня врасплох. «Какого еще чиновника по особым делам?» — ошелом-ленно воскликнул я.

«О, простите, мне почему-то показалось, что я вам уже объяснял, — небрежно произнес он. — При таких обстоятельствах, как у вас, Департамент иммиграции и натурализации, прежде чем выдать визу, обычно изучает биографии родителей, которые хотят ввезти ребенка в Соединенные Штаты. К сожалению, в прошлом уже случались малоприятные злоупотребления. В некоторых случаях люди притворялись, будто действуют, руководствуясь самыми благородными побуждениями, а на самом деле ввозили детей в Соединенные Шта-

ты, чтобы использовать их там совершенно бесчеловечным образом. Поэтому нам приходится требовать, чтобы вы представили рекомендации от людей, которые знали вас на родине, а, кроме того, прошли собеседование с чиновником по особым делам.»

«И сколько же времени все это продлится?»

«Обычно это занимает месяцев шесть, иногда дольше.»

«Шесть месяцев! — воскликнул я. — Да у меня договор с университетом истекает в конце этого месяца! Через полтора месяца я уже должен приступить к работе в каком-нибудь из городов Америки!»

«Ну, не исключено, что при таких уважительных обстоятельствах нам удастся несколько ускорить дело, но беседа с чиновником все равно абсолютно обязательна. Тут ничего сделать нельзя.»

«Хорошо, я согласен. Когда мы можем с ним встретиться?»

«На весь Дальний Восток у нас сейчас всего один такой чиновник, и он, к сожалению, побывал здесь три недели назад. Сейчас он на Окинаве.»

Я глубоко вдохнул и медленно выдохнул, стараясь сдержать нарастающий гнев.

«И когда же он вернется на Тайвань?»

«Я полагаю, что его следует ожидать где-то в конце августа. Но, знаете что, — я отправлю ему телеграмму и запрошу, что делать в этом случае.»

Мы с Барбарой очередной раз оказались в тисках бюрократической машины. Рассказывая за ужином о разочаровывающих результатах утреннего визита в посольство, я видел, как Барбара изо всех сил старается скрыть свое огорчение. Несколько дней спустя я обсудил создавшееся положение с правлением Фулбрайтоаского фонда, и они любезно согласились продлить мою стипендию еще на месяц. Тем временем из посольства сообщили, что мы должны отправить все наши документы в Японию, где пресловутый чиновник по особым делам должен сделать очередную остановку. Это позволит ему начать требуемую процедуру еще до прибытия на Тайвань.

Мы тотчас собрали все необходимые бумажки, включая список людей, которые знали нас в Штатах и могли дать нам рекомендации, и пакет был отправлен в Японию следующей же дипломатической почтой. Теперь нам оставалось ждать естественного развития событий.

В июле я снова позвонил в посольство, чтобы узнать, как продвигаются дела. Консульский чиновник обещал поинтересоваться. На следующий день он позвонил, чтобы извиниться — наш пакет каким-то образом был отправлен не туда. Еще через два дня он позвонил снова — пакет нашелся и находится на пути в Японию. Китайская бюрократия выпустила нас, зато теперь мы попали в столь же цепкие когти бюрократии американской.

Наконец, в середине августа чиновник по особым делам прибыл на Тайвань. Наша беседа с ним прошла без сучка, без задоринки. На следующий день я снова поехал в посольство и получил визу на въезд Хсин-Мей в Соединенные Штаты — получил буднично и просто, без фанфар и литавр. Шесть дней спустя наша троица уже была в аэропорту, готовясь к посадке на самолет китайской авиалинии, следовавший из Тайпея в Нью-Йорк.

МНОГО ЛЕТ СПУСТЯ, перечитывая дневник, который она вела в те дни на Тайване, Барбара обнаружила, что в то самое воскресенье, когда мы вылетали из Тайпея, в Израиле и Соединенных Штатах все еще была суббота, шабес, шабат, и Гафтара (глава из Танаха, традиционно читаемая вместе с еженедельной главой Торы), которая выпала на тот день и произносилась во всех синагогах, начиналась со слов: «Возвеселись, бесплодная, нерождающая, воскликни и возгласи… потому что у оставленной гораздо больше детей, нежели у имеющей мужа…». (Йешайя, 54:1)

Часть вторая. ЗАРНИЦА

Тогда, как зарница, пробьет свет Твой,
Расцветет исцеление Твое...
Йешайя. 58:8

Глава 1. Через Аляску домой и в Новый дом...

ПОСЛЕ ТОГО, как мы целый месяц проплутали на поворотах, ухабах и рытвинах бюрократических «американских горок», нас, вдобавок, заставили судорожно гоняться за своими собственными бумагами по лабиринтам правительственных департаментов, — разумеется, мы были в полном изнеможении. В самолете мы сидели, словно оглушенные, в состоянии душевной и физической прострации.

Перелет в Нью-Йорк, как назло, был долгим и утомительным, — сначала пересадка в Токио, потом остановки на острове Гуам и на Аляске.

Но вот, наконец, самолет приземлился в нью-йоркском международном аэропорту имени Кеннеди. Родители Барбары и моя мать уже ожидали нас на выходе. Только тут, во время невольной заминки, пока шла проверка наших паспортов и выдача багажа, мы впервые забеспокоились — а какова, собственно, будет реакция наших «стариков» на их новоявленную китайскую внучку. До сих пор все наши решения, касавшиеся Хсин-Мей, были совершенно спонтанными: мы действовали по велению сердца, а не разума. Мы ничего не рассчитывали наперед и нимало не задумывались о возможных последствиях своего поступка. И вот теперь нам предстояло поставить наших родителей перед крохотным «свершившимся фактом»; этот «факт» абсолютно и решительно не походил ни на одного из членов нашей семьи и, вдобавок, был совершенно неизвестного происхождения.

Встреча вызвала много слез и не меньше радости. Но одновременно, оказавшись в горячих объятиях самых близких нам людей, мы вдруг ощутили, что все наши сомнения и страхи исчезают сами собой — новоявленные бабушки по очереди тискали маленькую Хсин-Мей так, словно она и в самом деле была их настоящая, родная, плоть от плоти и кровь от крови, внучка.

Хоть путь к родителям Барбары, на Кони-Айленд, и был неблизким, за время, ушедшее на дорогу, ответить на обрушившиеся на нас потоком вопросы и рассказать обо всем, что произошло, было, конечно, невозможно. Поэтому дома, едва распаковав вещи, мы продолжили наш рассказ, который в итоге затянулся далеко за полночь. А потом мы с Барбарой просто свалились от усталости, и последнее, что я слышал, погружаясь в блаженный сон, были ритмичные сигналы прибрежных бакенов да воркование бабушек над их новообретенной питомицей.

ЗА ПОСЛЕДНИЙ ГОД мы ужасно запустили нашу переписку с родными, и поэтому теперь они жадно выпытывали все детали нашего житья-бытья на Тайване. Вдобавок, гурьбой повалили родственники и знакомые, так что, в целом, последующие десять дней прошли в сплошных рассказах (и повторениях рассказов) обо всем, что произошло за те тринадцать месяцев, что мы провели в Китае. В то же время мы готовились к предстоящему неизбежному отъезду в весьма неблизкий город, где я получил свою новую должность ассистента профессора на факультете социологии и антропологии.

Как легко можно вообразить, в нашей квартире царили непрерывные шум и суматоха.

Любопытно, однако, что Хсин-Мей воспринимала окружавшее ее лихорадочное возбуждение с полным хладнокровием и казалась поразительно спокойной для младенца трех месяцев от роду, к тому же только что совершившего почти кругосветный перелет. Ее нисколько не смущал поток людей, который проплывал перед ее глазами, когда чуть ли не каждый хотел посмотреть на китайскую невидаль и подержать ее на руках.

В числе визитеров было много родственников, которые раньше не бывали у нас годами. Пришли и религиозные родичи Барбары. Обе наши матери выросли в религиозных семьях, но, как и многие женщины их поколения, вышли замуж за мужчин из совершенно секулярной среды. Результатом таких браков бывают обычно семьи, сохраняющие память о еврейской культуре и многие внешние приметы иудаизма, но совершенно лишенные духовности и глубины подлинно религиозных домов. Мы с Барбарой получили очень куцее еврейское воспитание, которое в моем случае свелось к внешкольным приготовлениям к бар-мицве, а в ее — к немногочисленным урокам еврейского языка и истории.

Мать Барбары была родом из большой семьи, в которой выросли пять дочерей и три сына. Шестеро из этих восьми «продолжателей» рода в том, что касается строгости соблюдения мицвот, занимали позиции от банального традиционализма до полного секуляризма; двое были настоящими религиозными евреями. Ребенком Барбару часто приглашали на Песах и другие праздники в один из двух религиозных домов, так что она сохранила с этой семьей тесные отношения; тем не менее, я заметил, что ее члены отнеслись к нашей Хсин-Мей довольно холодно и отчужденно. Впрочем, тогда я объяснил это обстоятельство свойственной им общей замкнутостью и узостью взглядов и не придал ему особого значения;

только годы спустя я понял, что это означало в действительности.

Наше пребывание дома кончилось слишком быстро. Каких-нибудь две недели спустя, упаковав все свои нехитрые пожитки в автомашину и погрузив туда же Хсин-Мей, мы двинулись в пятичасовый путь к своему новому далекому дому. Родители, опечаленные нашим очередным отъездом, на сей раз могли хотя бы утешаться мыслью, что мы не отправляемся в далекий Китай. Теперь мы поселились «на расстоянии» простого телефонного звонка.

Глава 2. Рош-а-Шана

НАШЕ НОВОЕ место жительства весьма отличалось от Нью-Йорка, что уже само по себе было приятным сюрпризом. Это был очаровательный живописный городок с широкими улицами, вдоль которых тянулись шпалеры аккуратно подстриженных деревьев и двухэтажные частные особняки, расположенные на просторных зеленых участках.

Повсюду виднелись исторические памятники, там и сям торчали церкви с их шпилями и колокольнями, их окружали общественные парки, сады и скверы. Наши близкие друзья Мак-Гратсы сняли для нас прелестный дом, окруженный тенистыми деревьями и кустами азалий.

Поначалу устройство на новом месте занимало все наше время и внимание. Нужно было купить мебель и хозяйственные приспособления, зарегистрировать машину, окончательно согласовать договор с телефонной и страховой компаниями и, вдобавок, — подготовиться к занятиям в университете. Однажды утром, сидя в нашей выложенной сосновыми панелями кухне и прихлебывая кофе, я случайно глянул на календарь. Всего одна неделя отделяла нас от еврейского нового года.

Хотя соблюдение религиозных обрядов никогда не играло особой роли в нашей жизни, мы всегда посещали праздничные Б-гослужения — даже на Тайване, где нам приходилось присоединяться к американским военнослужащим, молившимся в армейской синагоге.

«Как полагаешь, где мы будем встречать Рош-а-Шана в этом году? — спросил я Барбару. — Мы здесь не записаны ни в одну синагогу…»

«Понятия не имею, — ответила Барбара. Может быть, нам нужно заранее позаботиться о местах в синагоге?»

«Подожди-ка, — перебил я ее. — Я смутно припоминаю, что во вчерашней газете было какое-то упоминание о праздничной церемонии в Еврейском общинном центре. Сейчас поищу. — С этими словами я начал рыться в бумагах на столе. — Вот оно! «Прогрессивная синагога Ор Эмет» сердечно приглашает всех желающих, в том числе новых и еще не успевших определиться членов еврейской общины, участвовать в Б-гослужении, проводимом нашей синагогой в Еврейском общинном центре. Новогодняя служба начнется в четверг, в десять тридцать утра. Вход свободный.»

«Ну, что ты на это скажешь?»

«Скажу: почему бы нет? — ответила Барбара. — Все равно большого выбора у нас нет.»

С НАСТУПЛЕНИЕМ ПЕРВОГО ДНЯ Рош-а-Шана мы оставили Хсин-Мей на попечение приходящей няньки, а сами отправились за пять миль в общинный центр. Когда мы подъехали, автомобильная стоянка рядом с Центром была уже забита машинами.

^Прим. автора: во избежание разного рода неудобств и недоразумений, многие имена и названия, приведенные в этой книге, несколько изменены.

«Ты только посмотри, какая толчея, — сказал я. — Одно из двух: либо это очень популярное место, либо в общине полным-полно не приписанных ни к одной синагоге евреев.»

«Лично я склоняюсь ко второму предположению», — ответила Барбара.

Главная аудитория Центра была забита так, словно в ней должно было состояться эстрадное представление. Стены были покрыты остатками плакатов от прежних собраний, литые пластмассовые стулья расставлены ровными рядами.

Мы осмотрелись. Большинство собравшихся составляли хорошо одетые молодые пары, среди которых изредка попадались люди постарше и подростки. Входя в зал, я надел кипу, но почти сразу заметил, что моему примеру последовали далеко не все.

На каждом стуле лежал пакет переснятых на ксероксе и скрепленных вместе листков. Ожидая начала Б-гослужения, мы пролистали эти «молитвенники». Они представляли собой весьма эклектический набор отрывков из произведений различных авторов, в том числе Уитмэна, Фроста, Гибрана, Бя-лика, Мильтона и Донна; сюда же входили несколько псалмов в английском переводе, всевозможные прозаические фрагменты, песни и молитвы.

В половине одиннадцатого перед нами появился человек лет тридцати с лишним, который подошел к микрофону и представился как президент общины. Он сообщил, что община Ор Эмет существует всего один год. Она возникла по инициативе и благодаря усилиям нескольких семей, которые объединились с благородной целью создания современной, прогрессивной религиозной группы, способной связать классический иудаизм с нынешней действительностью. Подход общины, продолжал он, состоит в «многонаправленности» и сочетает в себе терпимость, разнообразие подходов и плюрализм. Община стремится пропагандировать соблюдение традиций, но ни в коем случае не прибегает к религиозному насилию.

«Если кто-либо хочет носить и кипу, и талит, — провозгласил он, — почему бы и нет, у нас он имеет возможность поступать как ему заблагорассудится.

Если он захочет носить кипу, но предпочитает обходиться без талита, или, наоборот, кипе предпочитает талит, мы его хорошо поймем. А если он решит обойтись без того и без другого и вообще без ритуальных принадлежностей, то, на наш взгляд, и это вполне приемлемо.»

В этом месте я наклонился к Барбаре и шепнул:

«А если кто-нибудь хочет носить колокольчики на шутовском колпаке, то и это в порядке вещей?»

Она с силой толкнула меня локтем в бок.

Оратор тем временем продолжал:

«Эта философия «многонаправленности» определяет и наш подход к молитве. Материал, который вы нашли на своих местах, был приготовлен членами нашего «ритуального комитета». Находящаяся в ваших руках подборка включает в себя вдохновляющие отрывки из многих источников, а также оригинальные молитвы, написанные нами самими. Наконец, я хочу подчеркнуть, что одним из основных принципов нашей общины является полное равноправие полов. — Он выдержал паузу, но аплодисментов не последовало. — А теперь разрешите представить вам нашего раввина.»

На сцену вышел высокий, приятного вида молодой человек. Подобно президенту, он тоже не носил кипу.

Подойдя к микрофону, он начал службу, которая состояла из чтения хором, отдельными «исполнителями» или про себя отрывков из розданного нам материала. Для чтения некоторых отрывков рабби приглашал к микрофону некоторых членов общины с тем, чтобы они руководили совместным «исполнением».

Чтение время от времени прерывалось пением, которым руководила какая-то студентка с гитарой в руках, обладавшая очень приятным голосом.

Песни были очень знакомые, такие как «Ветерок траву качает», «Яасэ Шалом», «Одолеем, одолеем…» и, разумеется, «-Гуне ма тов».

«Интересно, а заявки на этом концерте принимают?» — спросил я шепотом Барбару, за что заработал еще один удар локтем в ребро.

Почитав и попев таким образом около сорока пяти минут, аудитория замолчала, и наступила очередь раввина. Он прочитал проповедь, в которой говорилось, главным образом, о применимости иудаизма к современным вопросам и проблемам.

Он напомнил, что некогда Тора, этот свод этических откровений, возникла как ответ на жгучие вопросы, стоявшие перед древними израильтянами. Задача евреев сегодня, заявил он, состоит в том, чтобы воссоздать эти древние этические рамки таким образом, чтобы, опираясь на них, можно было преодолевать текущие трудности.

Его красноречивая проповедь продолжалась около тридцати минут, после чего опять, на этот раз минут на пятнадцать, возобновилось пение гимнов.

Ровно в двенадцать президент снова появился на сцене. Он поблагодарил всех собравшихся и пригласил их вновь посетить Центр в Йом Кипур.

По пути домой я спросил Барбару, как ей понравилось это Б-гослужение.

«Немного непривычно, — ответила она. — Они практически не говорили на иврите. Некоторые отрывки были очень неплохими, но, в целом, служба показалась мне бессвязной чередой кусков и фрагментов. Не было ничего такого, что задело или тронуло бы меня. А ты что скажешь?»

«Мне казалось, что я сижу на университетской лекции, — сказал я. — И потом, я не нахожу, что все эти новые молитвы, которые они придумали, лучше старых. Но я должен отдать им должное — они открыли свои двери всем желающим и постарались, чтобы каждый чувствовал себя хорошо.»

В ТОТ ВЕЧЕР, покончив с ужином и уложив Хсин-Мей спать, Барбара надолго задумалась.

«Сегодня утром, в синагоге, — сказала она, наконец, — я вдруг подумала, что мы с тобой евреи просто потому, что наши родители евреи и их родители тоже были евреями… Но ведь это не относится к Хсин-Мей, правда? Я помню, нас учили в школе, что евреем является лишь тот, у кого мать еврейка, и я подумала, что хоть мы с тобой и не знаем, кем была мать нашей Хсин-Мей, но уж еврейкой-то она наверняка не была.»

«Иными словами, ты хочешь сказать, что мы с тобой евреи, а наша Хсин-Мей — нет?»

«Вот именно! И дело еще осложняется тем, что она китаянка. Достаточно будет на нее взглянуть — никто никогда не поверит, что она еврейка.»

Я понял, что Барбара права.

«Что же мы, по-твоему, должны сделать?»

«Я думаю, проще всего обратить ее в иудаизм. Я не знаю толком, что для этого требуется, но раз мы с тобой оба евреи, то, наверное, это не очень сложная процедура.»

«Да, но к кому нам обратиться? Мы здесь так недавно, никого еще толком не знаем…»

«Я думаю, нам нужно обратиться к ортодоксальному раввину, — решительно заявила Барбара. — В этом случае никто не посмеет усомнится в том, что Хсин-Мей еврейка — ведь ее обращение будет одобрено самой строгой, самой традиционной ветвью иудаизма! «

«Я надеюсь, что хоть одна ортодоксальная синагога в городе есть, — сказал я, протягивая руку за телефонным справочником. — Ага, вот оно — Синагоги — Еврейские — Ортодоксальные! Община Шаарей Эмет. Смотри, какое забавное совпадение! Почти все общины в этом городе имеют сходные названия. Община, где мы с тобой были сегодня, называется Ор Эмет — «Свет Истины»; та, которую я нашел в справочнике, — Шаарей Эмет, «Врата Истины»; а рядом с ней зарегистрирована еще одна, консервативная, община — так она называет себя Бней Эмет, то есть «Сыны Истины». Каждый претендует на то, что именно он открыл самый надежный путь к истине.»

Я ухмыльнулся — это было и впрямь забавно.

«Интересно, а в чем действительно состоит истина?»

Глава 3. Ортодоксальный раввин из общины Шаарей Эмет

СРАЗУ ЖЕ ПОСЛЕ Рош-а-Шана я связался с ортодоксальным раввином из общины Шаарей Эмет. По телефону он показался мне не слишком общительным, но, тем не менее, согласился встретиться с нами после праздников, так что мы сразу же договорились о свидании.

Раввин встретил нас в своем рабочем кабинете — маленькой комнатке, где буквально каждый квадратный дюйм площади стены был занят книгами. На столе лежал огромный раскрытый фолиант. Возраст рабби Бергера было трудно определить, так как почти все его лицо покрывала густая темная борода внушительного размера. Вероятно, ему было около сорока лет.

Он предложил нам сесть, и я объяснил, что мы хотели бы обсудить с ним вопрос об обращении нашей приемной дочери в иудаизм. Попутно я изложил ему всю историю Хсин-Мей. Поскольку мы с женой евреи, продолжал я, то вполне естественно, что нам хотелось бы, чтобы и наша дочь была еврейкой.

Рабби Бергер слушал меня внимательно. Когда я закончил свой рассказ, он стал расспрашивать нас о нашем еврейском прошлом. Барбара изложила ему то немногое, что перепало нам по части еврейского образования, попутно упомянув, что мы с ней не очень соблюдаем традиции, но — оба — глубоко и серьезно ощущаем свои еврейские корни.

Выслушав Барбару, рабби откинулся в кресле и устремил взгляд в потолок. После продолжительного молчания он произнес:

«По-видимому, вы понимаете, что ребенок, родившийся от нееврейской матери, по еврейскому закону считается неевреем. Тот факт, что вы удочерили вашу девочку в полном согласии с гражданским законом, и что вы оба евреи, не меняет ее религиозного статуса. Она не еврейка, потому что кровные и родственные связи не могут быть ни расторгнуты, ни созданы по желанию людей. Приемный ребенок сохраняет тот же статус, что и его биологические родители.»

«Извините меня, рабби, — вмешалась Барбара. — Почему вы говорите о “родителях”, а не просто о матери? Мне всегда казалось, что только еврейство или нееврейство матери определяет религиозный статус ребенка.»

Рабби согласился, что, в общем, это действительно так. Тем не менее, существуют специфические еврейские особенности, которые ребенок наследует от отца.

«Например, если биологический отец ребенка является ко-геном или левитом, — сказал рабби, — а приемный отец им не является (или наоборот), ребенок сохраняет тот же статус, что и его биологический отец.»

«Но как же быть в нашем случае, — спросил я, — когда оба родителя вообще неизвестны? Как можно с уверенностью утверждать, что биологическая мать нееврейка? В конце концов, в свое время существовали вполне аутентичные китайские евреи!»

«Ну, что ж, Талмуд отвечает и на этот вопрос. Существует категория так называемых асуфим, к которой относятся все дети, найденные “на улице”, то есть родившиеся от совершенно неизвестных отцов и матерей. Гемара рассматривает и категорию так называемых штуким, то есть детей, мать которых известна, а отец — нет. Но этот последний случай сейчас нас не интересует. Что же касается асуфим, то тут решение вопроса о происхождении ребенка зависит от национального состава большинства населения, а оно на Тайване является безусловно нееврейским.

Вы, конечно, можете сказать, что на Тайване находятся американские военнослужащие, расквартированные или отдыхающие там, один из которых мог быть биологическим родителем вашего ребенка, но на это я вам отвечу, что большинство американских военнослужащих на Тайване — это мужчины, а не женщины, что же касается находящихся там американских военнослужащих-женщин, то вероятность, того, что среди них есть еврейки, крайне мала.»

С этим я вынужден был согласиться. Рабби Бергер продолжал:

Вот если бы вы нашли вашу девочку на вокзале в Тель-Авиве, ситуация была бы совершенно иной. Поверьте — во многих, очень многих отношениях было бы куда проще, если бы можно было со всей очевидностью доказать, что биологическая мать приемного ребенка нееврейка. Это полностью исключило бы вероятность того, что ребенок является мам-зером, то есть рожден от незаконной связи, в которую вступила еврейская мать. В любом случае, как вы уже сами, наверное, понимаете, для того, чтобы ваш приемный ребенок мог считаться евреем, он должен пройти процедуру обращения в иудаизм — гиюр.

«В чем она состоит?» — спросила Барбара.

«Прежде всего, гиюр может быть осуществлен только с разрешения раввинского суда — бейт-дина, — который состоит из, по крайней мере, трех хорошо разбирающихся в этом вопросе мужчин, и, разумеется, в присутствии его членов. Мальчики должны пройти обрезание, которое проводит компетентный моэль, а затем совершить погружение в специальный ритуальный бассейн — микву. Для девочек требуется только погружение в микву.

После этого ребенку дается еврейское имя, и члены бейт-дина произносят над ним соответствующие благословения.» До сих пор его слова не предвещали особых затруднений. «Как нам организовать эту процедуру для нашей дочери?» На этот раз рабби молчал почти целую минуту. Организовать не так-то просто. Прежде всего, основное требование к кандидату состоит в том, что он — или она — должны сами высказать пожелание выполнять все миц-вот — заповеди Торы. Но ребенок, не достигший совершеннолетия, галахически не способен дать такое обещание. Тем не менее существует мнение, согласно которому бейт-дин обладает достаточной властью, чтобы одарить ребенка приобщением к еврейству, поскольку это, по сути, равносильно наделению его различными привилегиями, — зхут на иврите — а еврейский закон предусматривает, что поощрение можно произвести и без ведома награждаемого. Но эта огромная привилегия может быть предоставлена лишь тем, кто ведет полноценную еврейскую жизнь в точном соответствии с предписаниями Торы. гиюр

Следует иметь в виду, — продолжал рабби, — что человек, прошедший гиюр, принимает на себя обязательство неукоснительно соблюдать все мицвот. Поэтому я полагаю, что было бы ошибкой делать гиюр ребенку, зная, что он будет после этого жить в семье, где мицвот не выполняются, где суббота не соблюдается, где пренебрегают кашрутом и другими предписаниями Торы. Наоборот, если в этом случае мы оставим ребенка неевреем, ситуация будет гораздо здоровее — ведь к неевреям не предъявляются все эти требования. Если они следуют нескольким заповедям, определяющим общечеловеческое нормативное поведение, их вполне можно считать людьми праведными и достойными.

Постарайтесь понять, что дело тут не в расе — ничто не изменилось бы, если бы ваш ребенок был не китайцем, а, скажем, эскимосом или негром.

Единственное по-настоящему существенное обстоятельство — это образ жизни семьи, в которой ребенок будет жить после гиюра. В данном случае все довольно ясно — ваша семья не является религиозной еврейской семьей, соблюдающей заповеди, не правда ли?»

«Иными словами, вы отказываетесь произвести гиюр?»

Я был искренне поражен. Мне казалось, что мы, евреи, должны быть счастливы принять в свои ряды всякого нового члена.

«Именно так, — подтвердил рабби Бергер. — Если, однако, вы начнете изучать Тору и жить согласно ее законам, мы всегда сможем вернуться к этому вопросу.»

«А что означает такое превращение?» — не отступала Барбара.

«Мы уже упоминали соблюдение субботы и кашрута. Есть и другие законы, требующие, в частности, соблюдения приличий в одежде и речах, выполнения заповедей, связанных с различными праздниками, обязательного произнесения молитв и накладывания тфилин. Это, конечно, лишь малая часть того, что требуется от религиозного еврея. В целом. Тора требует исполнения 613 мицвот. Их изучение требует определенных усилий и времени, но зато оно и вознаграждается соответственно.»

«Понятно, — сказала Барбара упавшим голосом. — Ну что ж, большое спасибо вам за время, которое вы на нас потратили.»

Я пожал рабби руку, и мы с Барбарой вышли на улицу.

Оказавшись за дверью, Барбара сказала:

«Все, что он сказал, звучит вполне здраво, но его требования просто несуразны. Я даже не представляю, с чего мы могли бы начать!. Но что же мы теперь будем делать?»

«Ну, это-то просто! — воскликнул я, надеясь подбодрить ее своим бойким тоном. — Мы отправимся к консервативному раввину — тому, что возглавляет “Детей Истины”!

Глава 4. Консервативный раввин из синагоги Бней Эмет, духовный наставник прогрессивной общины Ор Эмет

ПОЙМАВ ПО ТЕЛЕФОНУ секретаршу консервативного раввина, я договорился о встрече с ним в тот же день, в два часа пополудни. Мы отправились к нему сразу же после ланча.

Синагога Бней Эмет размещалась во внушительного вида каменном здании, стоявшем на углу обычной жилой улицы и окруженном поднимавшимися одна над другой зелеными лужайками и красивыми, аккуратно подстриженными деревьями.

Кабинет рабби, в отличие от кабинета его ортодоксального коллеги, представлял собой просторную, обитую дубовыми панелями комнату в учебном крыле синагоги. На стене, в аккуратных рамочках, висело множество дипломов и удостоверений.

Два самых эффектных из них свидетельствовали о том, что хозяин кабинета получил раввинское звание в Еврейской Теологической Семинарии, а докторскую степень по истории — в Колумбийском университете. Прочие дипломы констатировали его членство во всевозможных религиозных и филантропических обществах. Сам рабби, доктор Гирш, был высоким, почтенного вида человеком лет пятидесяти пяти.

Его лицо обрамляли элегантные седые бакенбарды и небольшая бородка. Мы уселись в удобные кресла, а Хсин-Мей вполне удовольствовалась лежавшим на полу толстым ковром.

Я еще раз произнес заранее заготовленную речь: рассказал о том, как нашел Хсин-Мей на вокзале, и сообщил, что мы хотим обратить ее в иудаизм. Рабби Гирш нисколько не замешкался с ответом.

«Просто поразительно! — сказал он с энтузиазмом. — Меня всегда очень интересовала китайская история. Вам известно, наверное, что в Кайфенге, в глубине континентального Китая, в свое время существовала довольно крепкая община китайских евреев? У меня была возможность увидеть созданный ими свиток Торы во время моего недавнего визита в Цинциннати.»

«Да, конечно, рабби, — сказал я. — Я читал об этом. Вся эта история очень интересна, но, к сожалению, сегодня от этой некогда процветавшей общины не осталось и следа. Может быть, от нашей дочери со временем произойдут новые поколения китайских евреев… но это, кстати, возвращает нас к вопросу о ее гиюре.»

«Ах да, гиюр… На мой взгляд, с ним не должно быть проблем. Я с удовольствием подготовлю все необходимые документы, удостоверяющие, что она еврейка.»

Барбара была ошеломлена.

«И для этого не потребуется даже погружение в микву?» — спросила она.

«Ну, если вы настаиваете, мы можем договориться, чтобы ее окунули в плавательный бассейн в Еврейском общинном центре…»

По выражению лица моей жены я понял, что она растеряна не меньше моего.

«И это будет считаться гиюром?»

«Есть несколько авторитетных высказываний, которые можно трактовать как разрешение использовать плавательный бассейн в качестве миквы, — доверительно сказал рабби.

— В общем, когда вы решите приступить к делу, созвонитесь, пожалуйста, с моей секретаршей. Она даст вам бланки, которые необходимо заполнить. Как только вы сообщите ей все эти данные, я сразу же подготовлю требуемые документы. Ну и конечно, вам придется заплатить небольшую сумму — административные расходы, вы понимаете!»

Это-то мы понимали.

«Насколько я понимаю, вы совсем недавно в нашем городе, — продолжал рабби, — и, скорее всего, еще не принадлежите ни к одной общине. Мы будем рады, если вы серьезно обдумаете возможность присоединиться к Бней Эмет. Могу вас заверить, что в общине, объединяемой нашей синагогой, состоит много таких же интеллигентных семей, как ваша, и вообще — мы самая большая еврейская община в городе. Моя секретарша, мисс Гольдберг, может дать вам всю необходимую справочную литературу.»

«Благодарю вас, рабби, — сказал я. — Если я правильно вас понял, вся процедура гиюра заключается в заполнении определенных документов?»

«Совершенно верно, — ответил он. — Как я уже сказал, вы должны будете сообщить нам некоторые данные, — в частности, ваши еврейские имена и имена ваших родителей, — но, в общем, все это совсем не сложно. А сейчас, извините, — через несколько минут у меня назначено еще одно свидание. Впрочем, я буду рад встретиться с вами в самое ближайшее время и несколько основательнее обсудить ваши впечатления о Китае и ваш взгляд на китайскую культуру. Всего хорошего — и добро пожаловать в нашу синагогу!»

Барбара взяла у секретарши набор брошюр, распространявшихся среди членов синагоги. На обратном пути мы заглянули в некоторые учебные классы и ознакомились с содержанием прикрепленных к стенам информационных бюллетеней.

ТОЛЬКО ПО ДОРОГЕ домой я дал волю обуревавшим меня чувствам:

«Если послушать рабби Гирша, то принять иудаизм так же просто, как войти в распахнутую дверь. В том, что он сказал, вообще много странного, но это, пожалуй, удивительнее всего. Его подход к вопросу о гиюре показался мне несерьезным, даже поверхностным! Знаешь, получить американское гражданство — и то, по-моему, сложнее. Я как раз на прошлой неделе звонил в Отдел иммиграции и натурализации — хотел узнать, что необходимо сделать для натурализации Хсин-Мей. Оказалось, что, прежде всего, нужно подождать три года. Затем необходимо будет представить подлинные документы, удостоверяющие наше собственное гражданство. Далее предстоят еще юридическая процедура и церемония присяги, которую антрополог назвал бы “инициацией”. У первобытных племен таким образом отмечали переход из одного статусного состояния в другое.»

Барбара не отзывалась и внимательно разглядывала пейзаж, проносившийся за окном, но я знал, что она настороженно слушает.

«Если верить этому рабби, — продолжал я, — то для гиюра ничего такого не требуется. Если для того, чтобы сделать гиюр, достаточно всего лишь заполнить несколько бланков, то, может быть, нам вообще не стоит беспокоиться о том, что Хсин-Мей его не прошла.»

«Меня тоже многое удивило, — отозвалась, наконец, Барбара. — И еще эта история с миквой — мне почему-то не кажется, что плавательный бассейн — такая уж подходящая ей замена. В любом случае, я не хотела бы так уж сразу оста-

новиться на достигнутом. Ты всегда меня учил, что сначала нужно изучить все возможные решения, и лишь затем делать свой выбор.»

«Я и сейчас готов это повторить.»

«В таком случае, — сказала Барбара, — нам предстоит ознакомиться с еще одним решением.»

«Ты совершенно права, — согласился я. — Я сегодня же туда позвоню и выясню, сияет ли он еще!»

«Кто?»

«Ты разве забыла — “Свет Истины”!»

В ХОДЕ ТЕЛЕФОННОГО разговора рабби Клейн, духовный наставник прогрессивной общины Ор Эмет. показался мне очень сговорчивым.

«Разумеется, я буду очень рад обсудить вопрос о гиюре вашей дочери, — сказал он немедленно. — К сожалению, в организационном плане мы находимся сейчас между двух стульев и, пока строится наше собственное здание, вынуждены делить помещение с общиной квакеров на Форест-авеню. Хотите встретиться там со мной — вы и ваша супруга — во вторник в три часа пополудни?»

Во время встречи рабби проявил неподдельный интерес к моему рассказу. Как только я закончил, он тотчас откликнулся:

«До сих пор в своей практике я сталкивался только с процедурой гиюра для взрослых. История вашей дочери — это событие, которое всколыхнет всю общину. Если я не ошибаюсь, во время нашего телефонного разговора вы упомянули, что были у нас в Рош-а-Шана? В таком случае, вы уже имеете представление о нашем подходе к религии. Мы стремимся к тому, чтобы члены нашей общины были лично вовлечены в религиозную службу. Я попрошу вас подготовить к церемонии гиюра небольшую вступительную речь, желательно сопровождаемую слайдами, привезенными вами из Китая, и музыкальными заставками. Я охотно помогу вам подготовить это вступление, подберу подходящие еврейские источники. Заодно мы придумаем такое еврейское имя для вашей дочери, которое явилось бы синтезом ее китайской и еврейской сущностей.»

«Рабби Клейн, а как насчет погружения в микву?»

«Лично я никогда этого не требую, миссис Шварцбаум! Кроме того, доступ к микве для нас несколько затруднен, поскольку группа, которая контролирует этот ритуальный бассейн в нашем городе, допускает в него только определенных людей.»

«Что это за группа?» — спросил я.

«Ортодоксальная община.»

«Рабби, я хотела бы ясно понять, будет ли гиюр. проведенный по вашим правилам, признан всеми без исключения?»

Рабби Клейн слегка замешкался с ответом на вопрос Барбары:

«Ну, я должен признаться, что значительная часть еврейской общины, большой и очень неоднородной, скорее всего, не согласится признать наш гиюр законным, — произнес он деланно-небрежным тоном. — Такова реальность, с которой нам приходится сталкиваться. Но с другой стороны, подумайте, какая другая процедура гиюра доставит вам столь глубокое личное переживание, какой другой подход столь ярко и многогранно подчеркнет значительность и содержательность нашего общего еврейского наследия?»

«Я не совсем понимаю, — отважился вступиться я, — в каком смысле слайды с видами Китая и музыкальные заставки помогут нам приобщиться к нашему еврейскому наследию?»

«Иудаизм, — напыщенно произнес рабби, — требует активного интеллектуального действия, а не механического, рефлекторного следования устарелым формам. Наш подход позволяет сочетать старое и новое, современный опыт и исторические воспоминания.»

Мы поблагодарили и откланялись. Выйдя из украшенной деревянными панелями церкви квакеров, мы неторопливо пошли к своей машине, наслаждаясь красками листопада и бодрящим осенним воздухом.

«Я боюсь даже спрашивать о твоем впечатлении», — сказала Барбара.

«Последний раз я участвовал в таком спектакле типа “Покажи-и-расскажи” еще когда учился в третьем классе, — сказал я. — Я тогда принес в класс птичье гнездо, которое нашел в лесу. Помню, учитель очень заинтересовался, но класс все это время отчаянно скучал. Увы, сегодня я уже не третьеклассник, да и Хсин-Мей — не птичье гнездо.»

Глава 5. Гиюр по Галахе

НА СЛЕДУЮЩЕЕ УТРО, перед тем как отправиться в университет, мы с Барбарой по свежим следам подробно обсудили наши недавние впечатления.

«Ортодоксального раввина я до какой-то степени даже могу понять, — сказал я. — Он, по крайней мере, последователен. Имеются определенные условия, требования, если угодно — правила перехода в иудаизм, и пока эти правила не выполнены, человек не может считаться евреем.»

«Но одна проблема все же остается, — возразила Барбара. — Он не уточнил, что это за правила, и не разъяснил, как мы можем их выполнить. Продолжая твою мысль, можно констатировать, что у нас нет ни малейшего представления о том, какова плата за вход в этот “клуб”, и к чему мы, собственно, будем допущены, если ее уплатим.»

«Согласен. Невозможно стать ортодоксальным евреем, просто нажав некую кнопку, и, во всяком случае, даже напрягая воображение, я не могу представить себя завтра утром соблюдающим кашрут, равно как и прочие предписания, о которых он говорил. Что же до других раввинов, то я вообще не могу всерьез к ним относиться. Они мне кажутся такими поверхностными, такими интеллектуально пустыми, что я просто не вижу смысла совершать гиюр нашей Хсин-Мей в предлагаемой ими “неортодоксальной” форме. Это было бы только жестом, процедурой, лишенной серьезного содержания.»

«Что же нам в таком случае остается?»

«То же, что и раньше. Мы с тобой остаемся тем, чем были — двумя еврейскими родителями с нееврейской китайской дочерью на руках.»

«Ты прав, я тоже не вижу, что мы еще можем сделать при таких обстоятельствах, — согласилась Барбара. — Все это крайне огорчительно. Но все-таки, я кое-что поняла за эти последние недели.»

«Что именно?»

«Что я практически ничего не знаю об иудаизме. Мы с тобой суетимся, пытаясь сделать нашу дочь еврейкой, а, между тем, сами понятия не имеем, что это, в сущности, значит — быть евреем.»

НЕДЕЛИ СКЛАДЫВАЛИСЬ в месяцы, месяцы — в годы. Наш домашний распорядок определялся сменявшимися временами года, университетским календарем, каникулами и отпусками, а также поездками к родным.

Невзирая на занятость, мы выкраивали время для регулярного чтения самых различных книг на еврейские темы. Наше чтение не отличалось особой систематичностью, мы читали все, что попадалось под руку, — романы, исторические очерки, эссе, полемические статьи, социальные исследования, работы по теологии и философии. Не присоединяясь формально ни к одной общине, мы регулярно посещали интересовавшие нас мероприятия в Еврейском общинном центре и местных синагогах. Круг наших друзей и знакомых, состоявший из сотрудников университета и членов местной китайской общины, был открыт для китайских студентов, учившихся в соседних университетах и колледжах.

Время от времени случались забавные инциденты, которые напоминали нам о необычном религиозном статусе нашей Хсин-Мей.

Мы арендовали наш дом у супружеской четы, которая сравнительно недавно, но зато весьма основательно включилась в движение фундаменталистов-пятидесятников. Хозяйка, дочь священника епископальной церкви, и ее муж, преуспевающий бизнесмен, стали «истинно верующими» на евангелист-ский протестантский манер. Будучи неофитами, они уверовали весьма пылко, и решили, что их призвание — обращать всех «заблуждающихся» на открывшийся им «истинный путь».

Поскольку оформление договора об аренде и внесение залога в размере трехмесячной платы за квартиру были завершены еще до нашего возвращения с Тайваня, мы впервые встретились с нашими хозяевами только через несколько месяцев после приезда в город.

Узнав, что их жильцы — два еврея с еще не определившей свой религиозный статус китайской дочерью, наши хозяева решили, что им послано настоящее небесное знамение. Когда, к тому же, выяснилось, что наш дом посещает множество азиатских студентов, большинство которых — буддисты, они окончательно уверовали, что удостоились особой религиозной миссии.

С большим трудом, комбинируя вежливую холодность с полной незаинтересованностью, нам с Барбарой удалось в конце концов остудить их евангелистский пыл. И хотя вся эта история показалась нам, в общем, довольно забавной, она содержала и неприятный элемент. Она напомнила нам, что наша Хсин-Мей по-прежнему остается в ненормальном состоянии, а мы сами все еще не имеем достаточных знаний и опыта и зачастую не способны противопоставить что-либо существенное потоку религиозных доводов, обрушивающемуся на нас со всех сторон.

Я ОТНОШУСЬ к людям того сорта, которые позволяют событиям развиваться естественным образом. Однако мое профессиональное антропологическое и социо-политическое любопытство побуждало меня время от времени пускаться на поиски информации, касающейся проблемы гиюра.

В ходе таких поисков я разговорился однажды с руководителем городской Еврейской школы, которая осуществляла полноценную — занимавшую весь день — учебную программу для детей, начиная со старших групп детского сада и по восьмой класс включительно.

Чем больше мы с Барбарой занимались своим еврейским самообразованием, тем яснее нам становилось, что мы, по сути, чрезвычайно невежественны в том, что касается нашей собственной религии. Поэтому я решил, что будет неплохо, если Хсин-Мей получит хотя бы начальное еврейское образование.

Я объяснил директору школы нашу ситуацию и спросил, сможет ли Хсин-Мей поступить в его школу. Директор ответил, что в школу принимаются только еврейские дети. Я стал добиваться от него определения — что же такое, наконец, еврейский ребенок. Он объяснил мне, что еврей — это тот, кто признан евреем «согласно еврейскому религиозному закону, или Галахе.»

«Что это значит в отношении гиюра!» — спросил я и получил ответ, которого в глубине души и ожидал: гиюр должен удовлетворять всем ортодоксальным требованиям.

Эта история имела продолжение. На втором году нашего пребывания в городе мы попали в списки местной Еврейской Федерации и стали регулярно получать приглашения участвовать в ее кампаниях по сбору пожертвований.

Изучив брошюры, присылкой которых сопровождался каждый призыв жертвовать деньги, я заметил, что одним из получателей этих пожертвований является упомянутая выше Еврейская дневная школа. В примечаниях, напечатанных в соответствующей брошюре мелким шрифтом, сообщалось, что пожертвования покрывают более сорока процентов школьного бюджета, а остальные шестьдесят слагаются из платы за обучение и разных других составляющих. Я начал злорадно потирать руки: мне показалось, что я обнаружил трещину в ортодоксальной броне. В тот же день я позвонил в Федерацию и договорился о встрече с ее руководителем.

В ходе этой встречи я объяснил, что мы с женой — пока еще новички в общине, и, прежде чем перейти к истинной цели моего визита, упомянул о своем положении в университете и научных заслугах.

«Верно ли, что нынешняя кампания по сбору средств для ваших школ представляет собой мероприятие, охватывающее всю общину, в том числе и тех ее членов, которые не принадлежат ни к каким синагогам?» — спросил я, наконец.

Директор, лысоватый маленький человечек в больших очках, с готовностью согласился.

«Да, конечно! — воскликнул он. — В действительности, как вы наверняка заметили, лозунг нынешней кампании так и звучит: “Все мы — заодно!” Мы должны выступать единым фронтом не только с нашими братьями-евреями в Израиле, но также — насколько это возможно, — ив том, что касается удовлетворения потребностей местной еврейской общины.»

«Я рад это слышать, — сказал я. — Означает ли все это, что если я, лояльный член местной общины, нуждаюсь в той или иной помощи, а община имеет возможность мне помочь, то я могу рассчитывать на поддержку? Верно ли это?»

«Разумеется, — ответил он, внезапно насторожившись. Он был слегка озадачен направлением, которое неожиданно приняла наша беседа. — Но я уверен, что вы согласитесь со мной, если я скажу, что каждый отдельный член общины тоже должен нести свою долю ответственности. На этой идее — идее взаимной ответственности — построена вся наша кампания. Мы обращаемся к каждому с призывом внести столько, сколько он может, с тем, чтобы, в случае необходимости, он, как и все другие, мог обратиться к нам за помощью.»

«Как вы, в таком случае, расцените ситуацию, когда член общины, который внес свой взнос в общее дело, обращается за помощью в еврейское учреждение и получает категорический отказ?»

Директор весь подобрался:

«Я не совсем понимаю, к чему вы ведете. Объясните, пожалуйста, что именно вы имеете в виду.»

«Я имею в виду Еврейскую дневную школу. В вашей брошюре я прочитал, что она является одним из учреждений, поддерживаемых городской еврейской общиной, и часть денег, собранных в ходе ваших кампаний, идет на ее содержание. Точнее говоря, эти деньги составляют весьма существенную часть ее бюджета. Однако, когда я попытался записать свою дочь в эту школу, мне отказали.»

Директор был искренне удивлен:

«Как это — отказали?» — спросил он.

«Вернее сказать, обусловили ее прием тем, что она должна пройти гиюр согласно определенным правилам, — кстати говоря, не одобряемым большинством раввинов нашей общины. В настоящее время она считается не отвечающей требованиям школы. Между тем, эта школа числится в списке общинных учреждений. Как это понимать?»

Он беспокойно заерзал в кресле и потер рукой лысину.

«Разрешите мне объяснить вам сложившуюся ситуацию.

Хотя отдельные организации и учреждения и связаны с городской общиной и участвуют в ежегодном сборе средств, они остаются, тем не менее, вполне независимыми и подчиняются своим собственным правилам и своему совету директоров. Каждое учреждение сохраняет весьма значительную автономию.

К примеру. Еврейская семейная служба, которая оказывает большую часть социальных услуг, необходимых нашей общине, имеет свои собственные правила и критерии вступления в нее.

Вдобавок, почти каждое учреждение связано с какими-то другими организациями или синагогами. Скажем, Еврейский общинный центр и Еврейская семейная служба входят в общегородской Объединенный фонд жертвователей и получают от него финансовую помощь. Поэтому они вынуждены следовать определенным установкам, предписанным этой организацией.»

«Каким именно?»

«Ну, скажем, Объединенный фонд установил правила, запрещающие какую-либо дискриминацию в том, что касается предоставления услуг, оказываемых входящими в него организациями.»

«Теперь я начинаю кое-что понимать, — перебил я его. — Не далее, как вчера я просматривал список членов Еврейского общинного центра и обнаружил, что почти половина из них — судя по фамилиям и адресам — вообще не являются евреями.»

«Вы правы. Но частично это объясняется тем, что членские взносы в Еврейском общинном центре ниже, чем, скажем, в христианской ИМКЕ.»

«Это приводит к парадоксальному выводу, — саркастически заметил я. — Одна организация принимает систему правил, которая поощряет вступление в нее неевреев, тогда как другая делает все, чтобы евреев в свои ряды не допускать. Во всяком случае, евреев, принадлежащих к некоторым категориям.»

«Я могу понять ваши чувства, — вздохнул директор, — но, как мне кажется, вы не вполне справедливы и объективны. Наша дневная школа, подобно другим, входящим в общинную систему организациям, связана со своим руководящим органом — в данном случае, с ортодоксальной синагогой, — и обязана следовать ее указаниям и критериям.»

Я почувствовал некоторую симпатию к этому маленькому, потрепанному судьбой человеку. Сетка морщин и складок, покрывавших его лоб и лицо, была, в сущности, паутиной боевых шрамов, полученных этим чиновником в ходе карьерных боев, в которых он давно уже перестал надеяться на успех. Теперь он видел свою единственную задачу в том, чтобы аккуратно придерживаться установленной линии и не отклоняться от нее вплоть до своего выхода на пенсию. Он наверняка уже забыл, когда в последний раз сражался за правое дело.

«Неужели я первый, кто поднимает этот вопрос о дневной школе?» — полюбопытствовал я, отбросив свой агрессивно-язвительный тон.

«Поверьте, его уже поднимали до вас, — ответил директор. — И некоторые люди даже отказывались из-за этого жертвовать на общинные нужды. Но сейчас извините меня, пожалуйста, — меня ждет еще одно свидание.»

Он поднялся и протянул мне руку на прощанье.

«Все-таки позвольте мне посоветовать вам быть поактивнее в рамках нашей Федерации. Это добровольческая организация, и если вы ею не вполне довольны, то единственный сколько-то эффективный способ добиться желаемых изменений — это совместно с другими разрабатывать и совершенствовать ее политику.»

КОГДА Я ТЕМ ЖЕ ВЕЧЕРОМ рассказал Барбаре об этом разговоре, она отрезала:

«Начнем с того, что я вообще не понимаю, зачем ты к нему отправился. Он в любом случае ничем не может нам помочь. Чего ты надеялся добиться?»

«Ты права. Я с самого утра задаю себе тот же вопрос. Наверно, мне просто хотелось получше разобраться в том, как устроена и функционирует эта система. Теперь мне еще более очевидно, что она имеет не столько религиозный, сколько политический и экономический характер, и к тому же весьма запутанный.»

«Знаешь, мне кажется, что ты просто сел на своего любимого конька, — поддела меня Барбара. — Ты стремишься все на свете свести к какой-нибудь политической или социальной проблеме, в основе которой, разумеется, лежит борьба за власть или за деньги. А я смотрю на Хсин-Мей, вспоминаю, как неожиданно она вошла в нашу жизнь, и все больше убеждаюсь, что на самом деле от нас вообще очень мало что в этом мире зависит.»

«Я не совсем понимаю, что ты хочешь сказать.»

«Хорошо, я попробую объяснить это иначе. За все это время — с того дня, как ты нашел Хсин-Мей, на протяжении всех месяцев, пока продолжались хлопоты с ее удочерением, американской визой и гиюром, и вплоть до сегодняшнего эпизода с руководителем Федерации — ты ни разу не упомянул одно весьма существенное, на мой взгляд — даже ключевое слово…»

«И что же это за слово?» — уже догадываясь, но все же не без любопытства спросил я.

«Б-г», — серьезно ответила она.

Глава 6. Еврейская семейная служба

НА ПРОТЯЖЕНИИ всего последнего года перед нашим отъездом на Тайвань и целых двух лет после нашего возвращения Барбара многократно обращалась к врачам в поисках профессионального совета и помощи против бесплодия.

Все эти обследования показывали, что отсутствие у нас детей не может быть объяснено никакими медицинскими причинами.

В один прекрасный день, вернувшись от очередного специалиста, Барбара заявила:

«Мне надоела эта возня с визитами к врачам и бесконечными рецептами. Отныне я ничего больше делать не намерена, — пусть себе идет, как идет.»

«А я и не вижу, что еще, собственно, мы могли бы предпринять.»

«Ну, положим, есть еще одна вещь, которую мы никогда по-настоящему не пробовали», — сказала Барбара, снимая посуду с обеденного стола.

«Какая именно?» — поинтересовался я.

Она какое-то время смотрела прямо на меня, прежде чем произнести простое слово: «Молитва».

ВСКОРЕ ПОСЛЕ ТОГО, как Хсин-Мей исполнилось два года, мы стали потихоньку выяснять, нельзя ли взять второго приемного ребенка, и в этой связи договорились о встрече с руководительницей Еврейской семейной службы.

Это была невзрачная, плотно сложенная женщина средних лет, казалось, намертво встроенная в свой письменный стол. Она тяжело дышала за баррикадой из своих папок и бумаг, и на ее лице застыло постоянное выражение сердитой озабоченности. Телефонный провод извивался по ее кабинету, как резиновая трубка, через которую вливают свежую кровь смертельно больному пациенту, и она, действительно, казалась таким пациентом, черпающим жизненные силы в бесчисленных телефонных звонках, которые непрерывно прерывали нашу беседу.

Как бы то ни было, она проявила незаурядные понимание и сочувствие. Сначала она напомнила нам о сложившейся демографической и социальной ситуации, которая приводит к быстрому сокращению числа детей, подходящих для усыновления или удочерения. Затем она объяснила, что распространение легальных абортов и, одновременно — улучшение материального положения большинства американок, имеющих теперь возможность воспитывать детей, рожденных вне брака, еще более уменьшают это число. В заключение она сказала, что шансы на быстрое получение ребенка значительно увеличиваются, если супружеская чета согласна взять приемного ребенка не самой предпочтительной категории — например, постарше возрастом или с физическими или умственными недостатками.

«Иными словами, вы ничего не можете нам предложить?»

Она грустно улыбнулась.

«Наша Еврейская семейная служба сотрудничает с другими организациями такого же рода, например, с Католическим

благотворительным фондом, который помогает нам отыскивать подходящих детей.»

Я поинтересовался, согласны ли эти организации с тем, что найденные ими приемные дети будут затем обращены в иудаизм.

«Но ведь вы оба евреи, — сказала она. — Зачем вам это обращение?»

Я посмотрел на нее с недоверчивым изумлением.

«Вы хотите сказать, что вам неизвестно, что дети, взятые на воспитание еврейской четой, не считаются евреями, пока не пройдут гиюр?»

«С детьми, которых мы пристраивали раньше, у нас никогда не возникало проблем, — заверила она. — Но даже если вы правы, я не предвижу никаких затруднений.»

«Все это не так просто, — сказал я. — Знаете ли вы, например, что до тех пор, пока ребенок не пройдет ортодоксальный гиюр, его не принимают в Еврейскую дневную школу?»

«Вы в этом абсолютно уверены? — Она посмотрела на меня с явным недоверием, при этом одна из ее бровей высоко поднялась. — Мне трудно в это поверить.»

«Вам достаточно позвонить в Федерацию или, если хотите, прямо в школу, и вы немедленно получите подтверждение.»

«Если вы не возражаете, я именно так и поступлю.»

Она предпочла поступить «именно так» из соседней комнаты (возможно, впрочем, что ее система телефонного жизнеобеспечения была рассчитана только на звонки извне) и вернулась минут через пять.

«Вы были правы, — сказала она, даже не извинившись. — Должна сказать, что я возмущена и шокирована.»

«Боюсь, что я чего-то не понимаю, — сказала Барбара, удивленная слишком бурным для этого бюрократического

растения проявлением эмоций. — Еврейская семейная служба помогает еврейским семьям. Разве не естественно, что она должна во всех сложных случаях следовать требованиям еврейского закона?»

«О, разумеется, — ответила наша собеседница. — Но только если эти требования не идут вразрез с правами индивидуума и не мешают нормальному росту и развитию нашего клиента.»

Она явно чувствовала себя задетой в своей бюрократической броне.

По пути домой я сказал Барбаре:

«Чем больше я узнаю нашу общину, тем яснее мне становится, что это вовсе не единый еврейский коллектив, а, скорее, множество разобщенных анклавов, каждый из которых действует согласно своим собственным правилам и собственной философии.»

«Я не понимаю, зачем мы вообще к ней пришли, — с горечью откликнулась Барбара. — Как могли мы затеять усыновление или удочерение еще одного нееврейского ребенка, когда нашей Хсин-Мей скоро исполнится два с половиной года, а она все еще нееврейка?»

Глава 7. Занятия китайским языком

К ТРЕМ ГОДАМ Хсин-Мей превратилась в энергичного крепыша с двумя короткими смешными косичками, длинной черной челкой, ямочками на щеках и неудержимо пляшущими глазами на круглом лице.

Незадолго до своего третьего дня рождения она получила по почте заказное письмо, в котором сообщалось, что ее просьба о натурализации в Соединенных Штатах удовлетворена.

В назначенный день мы привезли ее в здание Федерального суда на церемонию присяги.

Отведенная для церемонии комната была заполнена новыми американскими гражданами и их родственниками. Сама церемония оказалась серьезным, значительным и даже трогательным актом, как и подобает столь судьбоносному событию.

Судья, руководивший церемонией, зачитал имена всех новых граждан и назвал страны, откуда они прибыли: Италия, Вьетнам, Ирландия, Венесуэла, Мексика, Филиппины, Китай… Оказалось, что эти сорок пять человек представляют двадцать одну страну.

Хсин-Мей была самой юной и — нужно ли добавлять? — самой очаровательной из всех участников церемонии. Судья произнес короткую речь, после чего собравшиеся повторили вслед за ним присягу на верность американской конституции. Хсин-Мей вместе с остальными получила документ, в котором, среди прочего, говорилось:

«Дорогой гражданин!

В жизни каждого человека есть незабываемые события, воспоминания о которых он хранит до конца своих дней. Я надеюсь, что сегодняшняя церемония была для вас одним из таких событий. Что касается меня, то для меня большая радость — поздравить вас с получением американского гражданства.»

Письмо было подписано президентом Соединенных Штатов Джеральдом Р. Фордом.

Мы с Барбарой решили воспользоваться церемонией натурализации для того, чтобы дать Хсин-Мей имя, которое звучало бы более по-американски.

Удостоверение о натурализации, которое мы получили после церемонии, сообщало, что «Ким Давра Шварцбаум, зарегистрированная как иностранка под номером А34—109—194, родившаяся в Китае 6 мая 1972 года, ростом 3 фута, весом 26 фунтов, незамужняя, глаза черные, волосы темные, признана сегодня, 11 марта 1975 года, удовлетворяющей во всех отношениях применимым к ней требованиям закона о натурализации, и достойна стать американской гражданкой.»

Мы выбрали для нее два имени: распространное в Америке имя Ким из-за его ориентального звучания, а также имя Давра — в память о моем покойном отце Давиде.

ВСКОРЕ В НАШЕЙ жизни произошли дополнительные перемены. Сразу же после нашего возвращения в Соединенные Штаты Барбара с новой энергией возобновила свои

занятия китайским языком. Она брала частные уроки, занималась дома, но все время чувствовала, что этого недостаточно. Увы, ближайший университет, в котором преподавали китайский язык, находился в Джорджтауне, пригороде Вашингтона, более чем в двух часах езды от нашего города.

Невзирая на множество проблем, Барбара, в конце концов, подала заявление и была принята кандидатом на вторую степень по китайскому языку и лингвистике.

Свои университетские занятия она сумела построить таким образом, что ездить в Джорджтаун ей приходилось всего два раза в неделю. Мы нашли китайскую семью, которая согласилась присматривать за Хсин-Мей в эти дни — с тем, чтобы я после работы забирал ее домой. Дома я «организовывал» ужин для нас обоих, а потом укладывал ее спать.

Поскольку занятия в университете занимали у Барбары два дня подряд, ей имело смысл ночевать в эти дни в Вашингтоне. Однако найти подходящий ночлег оказалось не так-то легко. Один знакомый студент посоветовал ей обратиться за помощью в местные церковные приходы, и в результате Барбара стала приходящим жильцом в общине Сестер Небесного Суда. Я подшучивал над этим названием и ее «монастырской жизнью», но в душе испытывал облегчение, поскольку она нашла приют в безопасном и удобном месте.

Барбара была поглощена своими занятиями, но ей очень недоставало нас — даже в те немногие дни, которые она проводила вдали от дома. Поздними вечерами, закончив занятия, она возвращалась в свою маленькую комнатку в монастыре, проходя при этом мимо икон, развешанных на каждом этаже. Изображения христианских святых казались ей чужими и холодными. Она старалась побыстрее укрыться в своей комнате и закрыть за собой дверь.

Глава 8. Университетский клуб Бейт-Гиллель

РАЗ В НЕДЕЛЮ я имел обыкновение заглядывать в университетский клуб Бейт-Гиллель. Это был один из бесчисленных студенческих клубов, разбросанных по территории кампуса, основной особенностью которого было то, что в нем собирались для отдыха или занятий студенты-евреи. Обычно я прихватывал с собой сэндвич и проводил там какое-то время, просматривая газеты и журналы, разложенные в читальной комнате.

В один прекрасный день, оторвав взгляд от журнала, который я держал в руках, я увидел человека, которого никогда раньше в кампусе не встречал. На нем были черный костюм и столь же черная шляпа, его лицо украшала пышная черная борода. Увидев, что я смотрю на него, он подошел и протянул мне руку:

«Добрый день! Я рабби Йосеф Гольдштейн, новый директор Еврейской дневной школы.»

Я пожал его руку и представился.

«Я был в этом районе, — сказал рабби Гольдштейн, — и решил заглянуть в кампус, посмотреть, что собой представляет здешний Бейт-Гиллель. Но я не застал тут никого, кроме вас.»

«Да, здесь, как правило, бывает мало народу. Этажом выше, правда, живут несколько студентов, но я что-то не замечал, чтобы они очень интересовались этим заведением.»

«Вы давно в нашем городе? — спросил рабби. — Извините мою бесцеремонность, но мне кажется, что у вас не местное произношение.»

Я рассмеялся и сообщил ему, что я родом из Нью-Йорка и живу здесь с женой и трехлетней дочерью. Мы немного поболтали, как это водится у двух людей, недавно попавших в новое место и пользующихся случаем как можно больше узнать друг о друге. Время прошло очень быстро. Вскоре мы оба начали смотреть на часы — нужно было расходиться.

«Я бы с удовольствием пригласил вас и вашу жену провести у нас одну из суббот», — неожиданно сказал рабби.

«Боюсь, что мы живем слишком далеко, чтобы прийти к вам в субботу, — ответил я, тронутый этим сердечным предложением. — Наш дом находится в северной части города. А вы, я полагаю, живете в западной части, ближе к синагоге и школе?»

«Верно, — сказал рабби Гольдштейн, — но это не проблема, — вы можете прийти к нам в пятницу вечером и остаться переночевать.»

«Благодарю вас, — сказал я. — Я поговорю с женой и позвоню вам завтра утром.»

Барбара отнеслась к этой идее с энтузиазмом. В тот же вечер я позвонил рабби и сообщил, что мы принимаем его радушное предложение.

СЛЕДУЯ ТОЧНЫМ указаниям рабби, мы без труда отыскали его дом и примерно за сорок пять минут до наступления субботы прибыли на место.

В доме все кипело — в эти самые минуты заканчивалась подготовка к субботе.

Жена рабби была занята наведением окончательного блеска, поэтому сам рабби проводил нас в нашу комнату. Затем он сообщил, что через несколько минут отправляется вместе со старшим сыном в синагогу на Минху — вторую из трех ежедневных молитв. Я помог устроиться Барбаре с дочерью и решил присоединиться к Гольдштейнам в их десятиминутной прогулке по тихому кварталу.

По пути я обмолвился, что это мой второй визит в Шаарей Эмет, и коротко пересказал обстоятельства своей первой встречи с тамошним раввином. Рабби Гольдштейн выслушал мой рассказ с нескрываемым интересом.

«Известно ли вам, что теперь в синагоге новый раввин? — спросил он. — Думается, вам было бы любопытно с ним познакомиться.»

К моменту нашего прибытия в синагоге собралось около пятнадцати человек, и минха, послеобеденная молитва, началась почти сразу после нашего прихода. Рабби Гольдштейн помог мне найти соответствующее место в молитвеннике. Я очень обрадовался, поняв, что все еще могу, пусть и медленно, читать на огласованном иврите.

В перерыве между минхой и субботней службой новый раввин, молодой человек лет двадцати восьми, встал и представился как рабби Исраэль Кауфман. Он показался мне открытым, дружелюбным и, может быть, чересчур энергичным, что, на мой взгляд объяснялось его молодостью и серьезностью, с которой он относился к своей новой должности.

Не без помощи рабби Гольдштейна, я продолжал следить за текстом молитвы и даже не сбился до конца службы. Я был поражен тем, насколько легко и приятно мне в Шаарей Эмет. Быть может, мне помогала «камерность» синагоги, равно как и то, что молящихся было совсем немного.

Синагога казалась мне очень уютной и интимной. Может быть, на меня подействовали радушие и теплота нового раввина, искреннее произнесение молитв, прерываемое время от времени пением, — все это создавало атмосферу покоя и глубокой сосредоточенности. Но одновременно меня обуревало и более глубокое чувство: я слышал голос прошлого, которое, видимо, не умерло во мне.

После службы все мы пожелали друг другу «доброй субботы». Мы с рабби молча отправились домой. Воздух был чист и прохладен, ночное небо — совершенно черным, тихие улицы были едва-едва освещены.

Когда рабби открыл дверь своего дома, перед нами засияли субботние свечи, и обеденная комната показалась мне залитой ярким светом.

Глава 9. Система еврейских законов

ПОСЛЕ ЭТОГО МЫ проводили одну из суббот каждого месяца в гостях в ортодоксальных семьях нашего города. В ходе каждого такого визита мы узнавали что-то новое: знакомились с еще одним религиозным обычаем, идеей или впечатляющей мыслью, которые обычно немедленно включали в наше собственное субботнее «меню».

Постепенно, почти неощутимо для себя, мы адаптировали образ жизни религиозных евреев. Барбара теперь регулярно зажигала свечи, я начал произносить благословение над вином. По субботам, в ясную погоду, я отправлялся пешком за три с половиной мили в синагогу и возвращался домой, подкрепившись легкой закуской, приготовленной сотрудниками Еврейской школы.

Барбара даже начала печь халы собственного изготовления, и теперь наши субботние трапезы приобрели более спокойный, праздничный характер. Мы заменили наши прежние субботние послеполуденные поездки долгими пешеходными прогулками по окрестностям. Суббота стала радостным завершением, кульминацией нашей недели, днем, о котором мы вслух мечтали.

В один прекрасный день я услышал, что в нашей общине появился еще один новый раввин — выпускник знаменитой «Ешива Университи». То обстоятельство, что он согласился возглавить общину в маленьком пригороде, где большая часть евреев не слишком строго соблюдает мицвот, особенно заинтересовало меня.

«Говорят, что он — человек очень широких взглядов», — сообщил я Барбаре.

«Что это, собственно, значит? — спросила она. — Помнишь тех раввинов, с которыми мы с тобой встречались? У них были такие широкие взгляды, что ничему существенному в жизни места уже не находилось.»

«Я хочу сказать, что хотя он и вполне ортодоксален, у него есть опыт в обращении с нерелигиозными людьми. К тому же, он получил университетское образование. Я бы хотел поговорить с ним о Хсин-Мей.»

«Хорошо, — откликнулась Барбара без особого энтузиазма. — Если ты считаешь, что это полезно, то почему не поговорить?»

Несмотря на весь свой скепсис, Барбара согласилась отправиться к новому раввину вместе со мной.

РАББИ ФРИД ПРИНЯЛ нас просто и без всяких церемоний. После того, как мы описали свои переговоры с различными раввинами по поводу гиюра Хсин-Мей и рассказали о нашем нынешнем образе жизни, он сразу же перешел к делу:

«С моей точки зрения, есть четыре обязательных условия, которые вы должны выполнить для того, чтобы можно было поставить вопрос о гиюре вашей дочери: это полное соблюдение субботы, выполнение законов кашрута, соблюдение законов о супружеской чистоте в ваших семейных отношениях и, конечно, согласие дать вашей дочери самое лучшее еврейское воспитание, какое только возможно в нашей общине, что означает фактически, что она должна учиться в Еврейской дневной школе.»

«А как же с остальными шестьюстами с чем-то мицвот, перечисленными в Торе?» — спросил я.

«Видите ли, исполнение мицвот — это лестница со множеством ступеней, и каждый из нас находится на одной из них, — ответил рабби. — Главное — в каком направлении вы идете.

Если вы действительно начнете исполнять те три предписания, которые я перечислил, вы увидите, что остальные вскоре последуют за ними. Суббота, кашрут и законы семейной чистоты — это три заповеди, вокруг которых образуется нечто вроде магнитного поля. Начните соблюдать их, и они притянут в вашу жизнь все остальные.»

Барбара спросила, имеет ли он в виду соблюдение каш-рута как в домашних трапезах, так и вне дома.

«Как-то раз мне уже задавали этот вопрос, — сказал рабби. — Я ответил, что если вы будете соблюдать кашрут только дома, то на небо попадете не вы, а ваша посуда.»

Он добродушно рассмеялся.

«Поймите, я не хочу вас обидеть, но вы должны понять, что иудаизм — это законченная система, и он не признает облегчающих жизнь фокусов. Кашрут есть кашрут, некашерная пища есть некашерная пища, и где бы вы ее ни ели, дома или в ресторане, она все равно попадает в ваш желудок.»

«Рабби Фрид, — торжественно провозгласила Барбара, — лично я готова взять на себя все эти обязательства. В течение прошлого года мы понемногу начали соблюдать субботу. Мы с мужем вегетарианцы, так что я не думаю, что нам будет трудно сделать свой дом совершенно кашерным. Кроме того, мы оба с первого дня в этом городе мечтали записать Хсин-Мей в Еврейскую дневную школу, и не наша вина, что ее туда не приняли. Что же до семейной чистоты, то, должна признаться, я плохо понимаю, о чем идет речь, но готова познакомиться с этим вопросом.»

«А что скажете вы, мистер Шварцбаум?» — спросил рабби Фрид.

«Барбара очень точно выразила и мое мнение», — ответил я.

«Ну, что ж, считайте, что мы договорились!» — воскликнул рабби.

Он вручил нам несколько книг, трактовавших вопросы о семейной чистоте.

«Пожалуйста, внимательно прочтите их и отметьте все вопросы, которые у вас возникнут, с тем, чтобы мы могли их затем обсудить. Кроме того, я попрошу вас назначить время, когда я смогу зайти к вам домой для того, чтобы мы — все вместе — могли решить, что необходимо сделать с вашей кухней и вашей посудой, чтобы на столе у вас появились кошерные блюда.

И наконец, если вы свободны завтра вечером, я бы хотел встретиться с вами в местном супермаркете. Мы немного прогуляемся вдоль полок, и я познакомлю вас с различными категориями кашерной пищи и теми символами, по которым вы всегда сможете отличить кошерные продукты от некашерных.»

На обратном пути Барбара была очень возбуждена. Я, признаться, тоже.

«В первый раз в жизни мы начинаем следовать конкретной системе правил поведения, — сказал я. — Этот раввин говорит только по делу. Я пока не очень-то понимаю, что означает каждое из его предписаний, но то, чего он от нас требует, имеет, по крайней мере, точный и определенный характер. Оно не так беспредметно, расплывчато и туманно, как было это у первого ортодоксального раввина, с которым мы встречались. Этот подход нравится мне куда больше, чем абстрактное, философское теоретизирование.»

Мы вложили немало сил и энергии в осуществление программы, которую наметил для нас рабби Фрид. Нам пришлось столкнуться с немалыми трудностями, но, в конце концов, наш дом стал полностью кошерным. После некоторых колебаний, мы решили заменить всю свою посуду на новую. Рабби помог нам превратить в кошерную нашу мойку для посуды, но даже он ничего не смог сделать с прикрепленными к ее дну пластмассовыми подставками. К счастью, нам удалось их заменить.

ПОСТЕПЕННО ВОПЛОЩАВШУЮСЯ В ЖИЗНЬ программу рабби Фрида мы с Барбарой оценивали по-разному. Я, со своими познаниями в бихейвиоризме, шел обычным аналитическим путем и пытался понять, каким образом предписания еврейского закона «окрашивают» индивидуальные и групповые отношения между людьми.

Я подробно объяснил Барбаре, каким образом соблюдение кашрута должно постепенно ограничить круг наших знакомых такими же как мы, неукоснительно соблюдающими мицвот евреями.

«Если мы приглашаем человека к себе в дом, — говорил я, — угощение является очевидной социальной необходимостью. Еда действует как смазочный материал, облегчающий человеческое общение и обогащающий социальные контакты.

Разумеется, если наш гость в ответ пригласит нас к себе, то дома он захочет ответить тем же — ведь социальные контакты основаны на своего рода балансе взаимных компенсаций.

Но если ты не можешь пригласить к себе людей, в доме у которых ты побывала, лишь потому, что твое угощение для них по ритуальным соображениям неприемлемо, ваши отношения неизбежно станут более напряженными и, при прочих равных, начнут ослабевать. Это быстро ограничит твои контакты рамками твоей собственной группы и, в конечном счете, поощрит эндогамные браки внутри нее.»

Барбара, которая на протяжении моей прочувствованной лекции неустанно сортировала белье, ответила, не отрываясь от работы:

«Все это звучит очень интересно и занимательно, особенно в устах человека, который еще недавно заявлял, что терпеть не может абстрактного теоретизирования и предпочитает конкретные, точные указания. Для меня самым важным является то, что мы соблюдаем кашрут потому, что получили такое указание, и, если я что-нибудь понимаю, это обстоятельство вносит важный дополнительный аспект в самый вопрос о питании. Еда перестает быть просто тем, что готовят на кухне, она “приобщается” к безграничному духовному миру.»

Наконец-то мы сподобились увидеть загадочную микву. Впервые это произошло, когда мы принесли наши новые кухонные принадлежности и посуду для обязательного погружения в нее.

Своими кафельными плитками и уходящими под воду ступенями миква напоминала крытый плавательный бассейн, только сильно уменьшенный в размерах.

Она еще больше походила на большую ванну, хотя и казалась непропорционально глубокой: наполнявшая ее чистая вода подступала к самому краю. Погружая в этот колодец нашу посуду и кухонные принадлежности, я увидел в воде свое отражение. Оно показалось мне чересчур серьезным и сосредоточенным, но на душе у меня в этот момент было спокойно и легко, — я понимал, что делаю еще один шаг в правильном направлении.

Окончательно решившись следовать традиции, мы были готовы выполнить все, что требовал от нас рабби Фрид. Однако следующий шаг оказался гораздо более трудным, чем все предыдущие.

Он предполагал резкое изменение нашего образа жизни и заставил нас уделить серьезное внимание тому, о чем мы раньше никогда не думали.

Мы были буквально изумлены, узнав, насколько логично древние законы о «семейной чистоте» сходятся с современными представлениями о естественных биологических ритмах, и как глубоко еврейские мудрецы, жившие две тысячи лет назад, проникли в тайны организма, которые наша медицина только сейчас начинает постигать.

Система еврейских законов, предписывающих добиваться отсроченного оргазма и обязывающих соблюдать сексуальную самодисциплину, требующих доверия и взаимопонимания между супругами, находилась в резком контрасте с так называемой «новой моралью» — теми лихорадочными поисками наслаждений, которые считаются в современном обществе само собой разумеющимися.

Поскольку мы долгие годы принимали всевозможные меры, благоприятствующие зачатию, сама идея периодического воздержания не была для нас чем-то новым. Зато совершенно необычным оказался принцип, запрещающий любой физический контакт в течение определенного периода.

Это побуждало нас искать иные пути общения, не противоречащие заповедям, что, в свою очередь, явно обогащало наши отношения.

Барбара несколько дней в неделю изучала еврейские законы под руководством жены рабби Фрида и вскоре окончательно примирилась с правилами, предписывающими еврейским женщинам скромность и запрещающими появление на улице с непокрытой головой.

Вспоминая эти первые недели и перемены, происшедшие за короткое время в нашем образе жизни, мы не могли избавиться от чувства удивления. Вступая на этот путь, мы вовсе не собирались стать ортодоксальными евреями, но в действительности быстро ими стали. Это наполняло нас восхитительным чувством. Мы следовали указаниям рабби с глубокой верой, и наша связь с Всевышним становилась крепче с каждой новой мицвой, которая входила в нашу жизнь.

ЧЕТЫРЕ МЕСЯЦА СПУСТЯ рабби Фрид согласился собрать религиозный суд для проведения гиюра нашей Хсин-Мей. Руководитель Еврейской школы рабби Гольдштейн, рабби Кауфман из ортодоксальной синагоги и сам рабби Фрид составили бейт-дин. Они пришли к заключению, что мне придется войти в микву вместе с Хсин-Мей — для того, чтобы она могла полностью погрузиться в воду требуемые три раза и в то же время не подвергнуться опасности, поскольку глубина воды в микве намного превосходила высоту ее роста.

Хсин-Мей разделась. Я осторожно взял ее за руку и мы медленно спустились по ступеням в микву. Я чувствовал, что Хсин-Мей напряглась и встревожена. Вода на ступенях тепло ласкала наши босые ноги.

Я вошел в воду первым, потом взял ее на руки.

«Послушай, милая, — сказал я, — сейчас тебе нужно будет три раза окунуться в воду. Тебе нечего бояться — я все время буду с тобой.»

В ее глазах я прочитал полное доверие.

Я разжал объятия, и она выскользнула из моих рук. Вода миквы поглотила ее.

Еще два раза я поднимал и выпускал свою девочку. Глядя наверх, я видел над собой сосредоточенные лица всех трех раввинов.

Позже, когда мы с Барбарой и Хсин-Мей покидали здание миквы, рабби Фрид пожелал нам мазал тов и вручил мне официальный документ. Его перевод гласил:

«Мы подтверждаем, что девочка Двора, дочь нашего праотца Авраама, прошла погружение в кошерную микву. Теперь мы приветствуем ее как нашу собственную дочь и обращаемся к ней: “Благословен Г-сподь, отец Авраама, праотца нашего, направивший ее, дабы она могла идти и следовать по Твоему пути. Амен.”

Ради этого мы собрались в качестве бейт-дина в указанном ниже городе и засвидетельствовали факт ее обращения в иудаизм нашими подписями — сегодня, в среду, 12 ияра 5736 года.»

На следующее утро Барбара прочла по молитвеннику:

«Г-сподь мой!

Душа, которую Ты вложил в меня, Чиста.

Это Ты создал ее,

Ты сформировал ее,

Ты вдохнул ее в меня,

Ты сторожишь ее во мне,

И Ты заберешь ее у меня

И возвратишь ее мне в грядущие времена.

Все то время, пока душа во мне,

Я возношу хвалы Тебе,

О Г-сподь Б-г мой, и Б-г моих отцов,

Создатель всего сущего, Властелин всего живущего…»

Она закрыла молитвенник, обняла Двору и крепко прижала ее к себе.

Десять дней спустя, 22 ияра. Дворе исполнилось четыре года.

Одиннадцать месяцев спустя, 11 нисана 5737 года, Барбара родила нашего первенца Дова Хаима.

Глава 10. Первенец Довик

У МЕНЯ НЕТ НИ малейшего сомнения в том, что явное чудо рождения Дова Хаима после двенадцати лет беспричинной бездетности было прямым следствием того, что мы удочерили Двору. Вполне возможно, что если бы я не нашел ее на вокзале, мы с Барбарой продолжали бы жить прежней жизнью до конца наших дней.

Говоря по чести, мы были вполне довольны этой жизнью, отнюдь не метались в поисках своего «я» и не ощущали себя «нереализовавшимися», — разве что из-за отсутствия у нас детей. С другой стороны, если бы мы усыновили не китайского ребенка, а еврейского, весьма сомнительно, выбрались ли бы мы в конце концов на нелегкую и долгую дорогу поисков собственного духовного наследия.

Однако с того момента, когда крохотный сверток, лежавший на вокзальной скамье, оказался в моих руках, события неудержимо двинулись вперед, как бы повинуясь направляющей их железной воле. Желание «всего лишь» обратить свою девочку в еврейство вынудило нас сделать первые робкие шаги к соблюдению заповедей Торы. И, в точности как предсказывал рабби Фрид, выполнение нами трех основных мицвот неизбежно повлекло за собой выполнение и многих других.

Таким вот образом, ровно на восьмой день после рождения нашего первенца, бхора, я, естественно, оказался свидетелем выполнения заповеди брит-мила.

Наш первенец, наш первый брит — от волнения у меня голова шла кругом. Церемония происходила в синагоге Ша-арей Эмет, и когда моэль склонился над своим подопечным, я стал произносить слова, произнести которые мечтал столько лет:

«Итак, я готов исполнить заповедь, которой Г-сподь Б-г наш, да будет Он благословен, заповедал нам обрезать сыновей наших.»

Невинное дитя, ни о чем не подозревая, лежало на коленях сандака, моэль склонился над ним, и буквально через мгновение операция была закончена. Под энергичный рев До-ва Хаима моэль торжественно провозгласил:

«Подобно тому, как вступил он сейчас в Завет, да вступит он в мир Торы, в брачную жизнь и в мир добрых дел.»

Я был взволнован значительностью момента и с трудом сумел собраться для следующей своей задачи — приветственной речи.

Пока Барбара укачивала засыпавшего Дова Хаима, я поднялся на возвышение, чтобы произнести слова, которые пришли мне на ум в те часы, когда я ожидал появления моего ребенка на свет.

Темой моей речи я выбрал брахот — благословения, произносимые каждое утро, — поскольку в этот момент я обнаружил в них новый смысл. Мне показалось, что я увидел в этих благословениях все будущее моего сына и весь цикл еврейского существования вообще.

«Благословен Ты, Г-сподь, — начал я, — одаривший петуха способностью различать между днем и ночью.»

Почему именно петуха? Потому что петух наделен особой чувствительностью к свету зари, к первым лучам солнца и различает такие ничтожные перемены в освещении, которые недоступны человеческому глазу.

Точное исчисление времени — это особый дар Всевышнего этому миру, особое благословение. Именно этот сросшийся с нами «хронометр» предопределяет начало процесса зарождения новой жизни, проводит границу между светом — человеческой жизнью, жизнью нашего первенца, — и тьмой, которая ей предшествовала.

«Благословен Г-сподь, — продолжал я, — который дал зрение слепому… одеяние нагому… свободу томящемуся в темнице.»

Наш сын пришел в этот мир незрячим, нагим и крепко связанным со своей матерью. Но уже мгновение спустя он узрел свет, и нагота его была укрыта. Его рождение высвободило из тьмы еще одну новую жизнь — новую служанку Всевышнего.

Ивритское слово, обозначающее заключенных, асурим, — содержит букву самех — совершенно круглую, как бы запечатанную согласную. Уберите самех из этого слова, и вместо асурим у вас получится урим, — огни, источники света, то есть свет, принесенный в нашу жизнь нашим сыном, и свет Торы.

«Благословен Ты — Тот, Кто выпрямляет согбенных.»

В течение девяти месяцев наш сын оставался согбенным внутри материнского чрева. Ивритское кфуфим содержит два пэй, то есть две буквы, изогнутые наподобие зародыша. Они разделены прямой чертой вава, который символизирует нашу надежду на то, что ребенок разогнется и будет расти вверх.

«Благословен Он — Тот, Кто распростер сушу над водой.»

В наших молитвах мы просим Всевышнего о том, чтобы наш сын рос, взрослел и, в конце концов, обрел надежность и твердость суши — качества, которые могут дать только еврейские образование и воспитание.

«Который удовлетворяет все наши нужды.»

Наш случай замечательно иллюстрирует именно это утверждение. У нас было все, чего мы хотели, кроме одного — кроме детей. И вот, как мы видим. Всевышний дал нам и это.

«Который направляет нас на жизненном пути.»

Мы молим Всевышнего о том, чтобы наш сын вырос независимым, способным постоять за себя человеком, — одним словом, человеком, твердо стоящим на собственных ногах и, с Его помощью, понявшим, чего он хочет.

«Который дарует Израилю силу.»

Да ниспошлет Всевышний Дову Хаиму счастье вскоре обрести ту силу, о которой сказано: «Слава юности в ее силе». (Мишлей — «Притчи царя Соломона» — 20:29)

«Который увенчает Израиль славой.»

Написано, что «Долголетие — это венец славы». (Мишлей 16:31) Пусть Всевышний наградит Дова Хаима долгой жизнью и благословит его детьми и внуками, как сказано: «Дети детей — вот венец старости». (Мишлей 17:6)

«Который дарит силу усталому.»

Да пошлет Он Дову Хаиму и всем нам, собравшимся здесь, силу и энергию, позволяющую жить до старости в счастье и добром здравии. Пусть мы и дальше будем встречаться, как сегодня, только в дни праздников и в дни, когда мы удостаиваемся исполнить радостные миивот.

ПОСЛЕДУЮЩИЕ НЕДЕЛИ запомнились мне как непрерывный круговорот мокрых пеленок, ночных кормлений и повторного освоения рутинных приемов обращения с новорожденными, которые так «радовали» нас с Барбарой четыре

года назад, когда мы удочерили Двору. Но все это отходило на задний план, когда мы думали о приближавшемся событии, ожидание которого буквально наполняло нас трепетом — о пидьон а-бен, «выкупе первенца».

«Все первородное, которое отдают Г-споду, из людей и из скота, да будет принадлежать Тебе. Но за человеческих первенцев следует принять выкуп… Выкуплены они могут быть, когда им исполнится месяц, и мера твоего выкупа — пять шекелей серебра.» (Бамидбар — «Числа» — 18:15—16)

«Все первородное», — говорит Тора. Это означает, что ребенок, родившийся после того, как предыдущая беременность матери закончилась выкидышем, ребенок, появившийся на свет посредством кесарева сечения, а тем более приемный ребенок в счет не идут.

Следовательно, Дов Хаим самым очевидным образом подлежал «выкупу».

Церемония происходила в синагоге, и я должен был вручить когену сумму, эквивалентную по стоимости пяти шеке-лям серебра, чтобы тем самым выкупить и востребовать своего сына. Барбара вынесла Довика на орнаментированном серебряном блюде, наполненном сладостями и драгоценностями, и передала его мне.

Я поставил блюдо перед когеном, и он спросил: «Что ты предпочитаешь — отдать мне своего первенца или выкупить его за пять шекелей серебра?»

Я ответил установленным образом: «Я предпочитаю выкупить своего сына. Вот сумма выкупа, которую я обязан уплатить согласно закону Торы.»

Довик не проявил ни малейших признаков волнения, но для меня и Барбары это был очень волнующий момент. Потом я сказал об этом на сеудат мицве (праздничной трапезе):

«Любая мицва, которую мы выполняем, — сказал я, — может быть исполнена только после того, как Всевышний сделает нам подарок. Это подарок и дает нам возможность выполнить мицву.

Чтобы произнести благословение над хлебом, необходим хлеб; чтобы произнести браху перед чтением Торы, необходима святая Тора, величайший подарок на свете. Так и сегодня, чтобы иметь возможность произнести:

“Благословен Г-сподь, который обязал нас выкупать первенцев,” — я должен иметь первенца. Без этого подарка, сделанного Всевышним — моего сына, — я не смог бы выполнить мицву “пидьон а-бен”.

Стремясь выполнять обязанности, возложенные на нас как на евреев, — продолжал я, — мы часто забываем те дары, которые предшествовали этим обязанностям. В моем случае это немыслимо. Сегодня просто невозможно не видеть, сколь велико милосердие Всевышнего. Пасук говорит: “Все, разверзающее лоно — первородно”, — тем самым указывая, что разверзание не происходит само собой, что это дар, чудо, нес, напоминающее о том, как разверзлось Красное море перед Моше и сынами Израиля, как разверзся Иордан перед Йего-шуа и сыновьями Израиля на их пути в Эрец Исраэль.»

В этой второй в моей жизни попытке серьезно говорить о Торе я обсуждал проблемы зачатия и рождения детей, основываясь на том, что говорили наши мудрецы, благословенна их память, комментируя фрагмент текста Мегилат Эстер, посвященный персидской царице Вашти.

В заключение я упомянул браху:

«Благословен Г-сподь — Тот, Кто исцеляет любую плоть».

«Четыре года назад, — сказал я, — Всевышний привел в мир крохотную китайскую девочку. Когда ей исполнился месяц, мы отметили это китайской церемонией, символизирующей жизнеспособность и здоровье ребенка. Эта церемония была не более чем подражанием обычаям наших китайских хозяев. Мы сами были не более, чем гостями в их доме, и уж наверняка никогда не смогли бы принять их религию. Но мы даже не могли представить себе, как далеко поведет нас это китайское дитя.

Теперь эта девочка стала еврейкой, и меньше, чем через год после этого, наш первенец — первое дитя, родившееся у нас за тринадцать лет брака, — достиг месячного возраста. Наша сегодняшняя церемония имеет глубокое значение. Сегодня я стою перед вами, неся бремя небесного царства, и выкупаю своего сына у когена, как предписывает мне Тора.

Благословен Г-сподь, который исцеляет всякую плоть и творит чудеса!»